Взять верх

Юджи всегда нравились девушки. Красивые, милые, прелестные, замечательные девушки с пышными формами и добрыми глазами. Он встречал на своем пути только таких, и его типаж закрепился, как сама собой разумеющаяся аксиома. Потом в его жизни появилась Кугисаки с этим увесистым молотком в руке и дюжиной гвоздей за пазухой. Она была, мягко говоря, своеобразной. Юджи привык, что в старшей школе одноклассницы улыбались ему в знак приветствия и иногда позволяли списать домашку за просто так — самые что ни на есть ангелы. Нобара же, судя по всему, поднялась из самых недр ада, чтобы заставить Юджи страдать. Они могли схлестнуться даже из-за ничтожной, глупой причины, но Кугисаки, чтоб ее, метко целилась во все уязвимости, не давая Итадори даже шанса хоть раз выйти из их споров победителем. Это не помешало им стать друзьями. Самыми близкими, преданными друг другу друзьями, за которых и жизнь не страшно отдать. Как-то получилось так, что все общение с девушками в жизни Юджи свелось к перепалкам с Нобарой, списанной домашке и выцветшему плакату Дженнифер Лопес над кроватью. По скромному мнению Юджи, красота этих существ затмевала собой любое, даже самое прекрасное явление. Он сам никогда не считал себя красавчиком, даже несмотря на комплименты от друзей, а девушки всегда были слишком идеальными созданиями для того, чтобы выстраивать отношениями с простыми смертными, вроде Итадори. Может, от этого ничего и не задалось. Юджи не думал об этом. Он вообще никогда не думал о чем-то, что могло бы заставить его сожалеть. В самом деле, одному было не так уж и плохо. Тем более, Юджи не был один уже очень-очень долго. С этого стоило бы начать. Около двух месяцев назад Годжо-сенсей с ноги распахнул дверь его комнаты, сжимая в руках знакомый футляр. Именно в таком футляре четыре года назад Юджи нашел первый палец Сукуны: какая ностальгия! Учитель с гордостью вручил ему предмет, сказал немедленно приступать к поглощению, уселся на рабочий стол прямо поверх разбросанных тетрадей, исписанных магическими символами, и стал ждать, взглядом прожигая в Юджи дыру. Итадори повертел коробочку в руках, откинул крышку, развернул бумажные печати, опутывающие палец и исписанные сложными ругами. Все такой же посиневший и холодный, будто из морозилки, почти вдвое больше среднестатистического человеческого. Последний. — Разве это не опасно? Вдруг он, не знаю, научится брать контроль? — спросил Юджи, с сомнением осматривая несчастный палец, пышущий темной, тяжелой энергией. Учитель лишь махнул рукой, сказал что-то про годы тренировок, осыпал неожиданными комплиментами, смущая Итадори, похвалил за успехи в учебе и закончил свою хвалебную оду настойчивым «ешь», не поднимая головы от случайной тетради со стола, в которой он обнаружил вручную перерисованные с книг разноцветные картинки. Стоило сдать вещицу обратно, запереть за семью замками и не подпускать ни одну живую душу к этому поистине проклятому предмету. Юджи успел пожалеть, что съел тогда последнюю частичку души Сукуны, окончательно связывая себя и его. «И умерли они в один день» теперь точно будет про них. Часть про «жили долго и счастливо» можно смело проигнорировать. Долго с этим великим счастьем бок о бок Юджи не протянет. Сразу после поглощения ничего не произошло: Рёмен даже не сказал ничего, не возмутился, что теперь причиной его погибели станет какой-то сопляк, случайно нашедший однажды его, великого Двуликого, палец. Лишь лениво приоткрыл один глаз, со скепсисом посмотрел на сенсея и снова скрылся. Итадори показалось, что он слышал тихий смешок где-то в глубине своего сознания, но не придал этому значения. А стоило бы. У Юджи было достаточно времени, чтобы изучить повадки этого высокомерного засранца. За годы им удалось установить шаткое-прешаткое перемирие, обошедшееся парочкой пактов и десятком серьезных кровопролитий. Кажется, Сукуна даже поймал дзен за несколько лет вынужденного затворничества: научился смотреть на все сквозь пальцы (ха-ха), поубавил аппетиты и стал уже практически ручным. Все еще крайне неприятно кусался, конечно, пакостил, как мог, но Юджи почти не возражал. Смирился. Пусть паразитирует, если хочет, лишь бы не трогал никого. В первое время Итадори даже не заметил изменений. Сукуна вел себя, как обычно (как обычно надоедал), но ровно до того момента, пока Юджи не закинуло во внутреннюю территорию. Рёмен делал так, когда просыпалась его тяга к насилию: все же, Итадори оставался единственным человеком, которого он мог коснуться в заточении. И которого мог поколотить забавы ради. Юджи отчетливо помнил тот момент: сначала он поднялся на ноги, отплевался от крови, в которую нелепо приземлился на задницу, поднимая шум и разбрызгивая мутную жижу вокруг себя, стряхнул ее (кровь, не задницу) с одежды, затем, наконец, поднял взгляд на знакомую гору из черепов. И почувствовал, как нижняя челюсть плюхнулась в кровавое болото. С вершины горы на него смотрел уже не Юджи Итадори с вечно нахмуренным выражением лица и голосом, который точно не соответствовал парню его возраста, на него смотрел Король Проклятий в своей полноразмерной версии, деловито восседая на троне. Это был тот самый образ, про который рассказывал сенсей: четыре руки, уж точно не человеческий рост, странное расположение светлых, почти прозрачных глаз. В нем вообще от человека осталось не так уж и много (а что-то было?). А еще засранец куда-то дел свое кимоно и сейчас сидел, сверкая голым торсом, разрисованным чернющими татуировками. Мамочки! Еще один рот! Еще один ухмыляющийся рот! Как будто Юджи было мало одного. Сукуна, очевидно, заметил его удивление и не смог промолчать. Усмехнувшись, он спросил: — Что такое? Больше не нравлюсь? Юджи недоуменно моргнул, сбрасывая наваждение. — Что за херня? — заторможенно ответил он вопросом на вопрос. Сукуна рассмеялся и пожал плечами. Всеми четырьмя. Простой жест, который Его Величество снисходительно перенял у простых смертных. На свой вопрос Юджи так и не получил ответ. Рёмен пожал плечами, Годжо-сенсей удивился, но сделал то же самое, Гето-сенсей — эксперт по проклятиям — и тоже никакого вразумительного ответа. Никто ничего не знал и знать не слишком-то и хотел. Пока Двуликий вел себя тихо и не угрожал ничьим невинным жизням, всем было все равно на его выкрутасы. Итадори остановился на том, что Сукуна, с обретением всех кусочков пазла, именуемого душой, получил возможность находиться в привычном теле. А в своем родном, спустя больше тысячи лет, в разы приятнее, чем в теле — цитата — «какого-то хилого, мелкого засранца». Тогда Юджи даже на секунду закомплексовал: хилым его еще не называли. Он покинул территорию после спарринга в расстроенных чувствах: против Рёмена у него и так никогда не было шансов, а против его увеличенной вдвое версии — тем более. Юджи не сумел даже подступиться к этому монстру: его вездесущие ручищи били быстро, метко и очень-очень больно. Казалось бы, к этой форме можно привыкнуть. Сукуна есть Сукуна в любом обличье. Не можно. С этого момента гетеросексуальность Итадори Юджи начала трескаться, как тонкий лед под ногами. Его драгоценная аксиома, последний оплот стабильности, осыпáлся прахом сквозь пальцы. Юджи неожиданно поймал себя на том, что пялится на этого паразита. Сначала Итадори списал это на любопытство: он далеко не каждый день видел человека (а человека ли?) выше двух метров с четырьмя руками, по толщине сравнимых с чьей-нибудь худой ногой, и вертикально расположенными глазами в странной то ли маске, то ли что-это-вообще-за-штука. Когда Юджи впервые пришло в голову «вау», адресованное непосредственно обновленной внешности Сукуны, он забеспокоился. А затем подумал: «Годжо-сенсей тоже “вау“, и что?». Когда спустя месяц навязчивых мыслей Двуликий зажал его шею между предплечьем и бицепсом во время их обычной драки, а Юджи вместо того, чтобы начать брыкаться, обнаружил у себя стояк, стало страшно. В этот раз списать было не на что. Оставалось лишь надеяться, что с возрастом зрение начало Сукуну подводить и он не заметил стремительно краснеющего отнюдь не от недостатка воздуха лица Итатори в тот момент. Юджи даже не рассчитывал на тактичность с его стороны, поэтому вариант «промолчал из вежливости» даже не рассматривался. Вежливость и Сукуна? Это даже не смешно. Проблема оставалась проблемой, причем, на первый взгляд, нерешаемой. Итадори даже не мог поделиться ею с самыми близкими, очень уж личной она была. И, тем более, он представить себе не мог, что сможет произнести будничным тоном что-то вроде: «Ребят, вы даже не представляете, на кого у меня тут на днях встал». Б-р-р. Юджи думал. Думал, краснел и бледнел, задавал себе вопросы, на которые найти ответ не мог. Думал в том числе о Сукуне, параллельно листая фотки красивых девушек в инстаграмме, с ужасом понимая, что ничего не откликается. Не привлекают. Все такие же красивые, идеальные от макушки до пят, но не то. Задумчиво глядел на потрепанный от времени плакат, будто спрашивая у актрисы на нем: «и что дальше?». И, действительно, что дальше-то? Значило ли все это, что Юджи теперь гей? А может, все же бисексуал? Или он вообще ни в ком не заинтересован? Последнее Юджи отмел сразу: очевидно, он был довольно заинтересован одним конкретным придурком. Но и геем Итадори себя назвать не мог: парни все еще не привлекали его. Он смотрел на них и не видел в их поведении, внешности или мимике того, чем его зацепил Сукуна. Собственно, чем его зацепил Сукуна, Юджи тоже не знал. Выходило, что привлекал его уникальный в своем роде обладатель самого скверного в мире характера и самых роскошных рук. Ох, эти руки. И плечи. И…Юджи обрывал сам себя, чтобы его лицо ненароком не приняло то мечтательное выражение, на котором его уже пару раз ловил Годжо-сенсей. Периодически к Итадори приходило осознание всей ситуации: Сукуна все еще был пленником в его теле, все еще не любил никого, кроме себя самого, все еще ждал часа выйти на свободу. Все еще терпеть не мог свой сосуд, хотя и многое спускал с рук. Они не перестали быть врагами за эти четыре года, как бы Юджи ни хотелось, просто со временем притерпелись. Конечно, хотели друг друга убить, но уже не так открыто, как раньше. Итадори думалось, что лучше бы все же убили: невыносимо было смотреть на придурка и понимать, что все это великолепие (сомнительное) не просто неприкосновенно, но но еще и до крайности опасно. И все же, разумность жалко трепыхалась, задушенная глупой похотью, беспощадно сжирающей его до костей. Размышлял Юджи недолго, склонным к самобичеванию и рефлексии не был, и ничего не предпринимал только благодаря инстинкту самосохранения. Хотя хотелось. Хотелось так, как никого и никогда. Не то чтобы ему когда-то кого-то хотелось, но это не отменяло факта исключительности этого желания, терзающего его беспрерывно. Сукуна, в свою очередь, оказалось, на зрение не жаловался, все происходящее с телом сосуда чувствовал и остаться в стороне от подобной возможности скоротать отведенное ему время, кажущимся вечным, не мог. Юджи во внутренней территории стал появляться в разы чаще, их спарринги из серьезных драк превратились в игру «кто кого коснется чаще» (Сукуна побеждал), перепалки приобрели целый ряд двойных смыслов, но Юджи не отрицал, что, возможно, додумывает их сам, создавая тепличные условия для подпитки своих смелых фантазий. Почему «возможно»? Потому что нельзя произносить бесстыдства и выдавать их в обертке обыденных фразочек. Еще и с этой ухмылочкой, которую по лицу засранца хотелось размазать так, чтобы кровью плевался! Хотя и жалко такое лицо портить. «Человеческое тело такое несовершенное. Находиться в твоем было так утомительно!» — сказал однажды Сукуна как бы между делом, восседая на своем пафосном троне и глядя сверху вниз на Юджи, краснеющего от мелькающих перед глазами картинок. И вот как такое воспринимать нормально? Без всяких подтекстов! Итадори не слишком заботило, что раньше у него не возникло бы подобных откровенных мыслей. Даже близко нет! Никогда-никогда! Подводя итоги, Юджи мог с уверенностью сказать, что весь процесс принятия прошел для него почти безболезненно и слишком быстро. Хотя ему постоянно казалось, что Годжо-сенсей о чем-то догадывается и все свои догадки нашептывает прямо в уши Гето-сенсея, с которым они в последнее время совсем слиплись. Итадори даже не думал что-то предпринимать, рассчитывая, что со временем само пройдет. Может, он вообще встретит свою «ту самую» и забудет о том, что когда-то засматривался на крепкие мужские руки. А пока Юджи лишь украдкой пялился и всеми силами старался не думать ни о чем грязном. Получалось откровенно плохо. Как это обычно бывает, все решил случай. Ладно, никакой это был не случай, а Сукуна и его игры, которые до добра еще ни разу не доводили. Хотя в этот раз получилось спорно. Можно даже сказать, ничего так. Но обо всем по порядку. — Я больше не буду с тобой драться, — заявил Юджи, когда снова был оторван от своего вечернего ничегонеделания. У него были основания для этого заявления, но он не стал озвучивать их все, предпочитая самое здравое, — Это нечестно. Сукуна стоял прямо перед ним, уперев нижнюю пару рук в бока, а верхнюю сложив на груди, и смотрел на Юджи так, будто тот сказал что-то до крайности глупое. Итадори стойко выдержал этот взгляд глаза в глаза, за что мысленно вручил себе медальку. — Это никогда не было честно, идиот. — А теперь и подавно! — И что? Юджи нахмурился. Возникло чувство, что они говорили на разных языках. — Что «и что»? Я говорю, что…боже, ладно. Чего тебе? — Итадори наполовину повторил его позу, тоже сложив руки на груди. На самом деле он пытался скрыть легкое волнение: судя по всему, его сюда любезно пригласили (затащили) не для бойни. — Если не хочешь драться, то придумай другой способ меня развлечь, — недовольно пробормотал Сукуна и скривил губы. Юджи не смог вовремя остановить свои бесстыдные мысли, любезно подбрасывающие ему картинки того, чем еще он мог бы развлечь Рёмена. Как и не смог остановить румянец, теплом растекающийся по скулам. Тем не менее, нужно было что-то ответить обнаглевшему засранцу: — Сам справишься, — вышло как-то неуверенно и пискляво. Юджи прочистил горло и продолжил, — Я имею в виду…просто займи себя чем-нибудь другим. Сукуну его ответ, судя по нахмуренным бровям, категорически не устроил. — Ты, бессовестный мальчишка, держишь меня взаперти и ждешь, что я буду с тобой мил, а теперь еще и отказываешься сотрудничать? — рявкнул он, угрожающе нависая над Итадори и сверкая всеми глазищами разом. Юджи попятился назад, но Сукуна, предугадав маневр, одной рукой схватил его за волосы, останавливая. В следующую секунду выражение его лица смягчилось, будто он задумался, а потом и вовсе превратилось во что-то новое. С таким Сукуной Юджи еще не был знаком: Рёмен стал похож на лиса с этой коварной полуулыбочкой и взглядом, пронизывающим до самых потаенных уголков души. Итадори не хотел, чтобы Сукуна в эти уголки заглядывал, поэтому поспешил опустить глаза вниз. Ошибка! Они стояли слишком близко для столь опасных действий. Юджи глубоко вздохнул, напоследок оглядывая татуировки, ползущие вниз по груди. Только одним глазком. Он все еще настороже! — Ладно-ладно! Что ты хочешь? — пролепетал Юджи вновь поднимая взгляд, лишь бы отвлечься от чересчур привлекательной картинки, маячившей перед ним. Рёмен и его тело имели над Итадори слишком много власти, чтоб их. Хватка на волосах ослабла, но не исчезла, напоминая о все еще нависающей угрозе. В прямом смысле: когда это Сукуна успел наклониться к нему настолько близко?! Юджи снова дернулся, но уже в сторону, и рука тут же переместилась на шею. От прикосновения вдоль позвоночника пробежали мурашки то ли от страха, то ли от легкого возбуждения. Надо немедленно сваливать. Хотя бы на шаг назад, лишь бы не чувствовать жар, исходящий от тела Двуликого. Тот, в свою очередь, все продолжал наблюдать за метаниями Юджи, наслаждаясь открывшимся зрелищем. — Чего хочу я? — Сукуна заговорил, и тон его голоса очень, очень не понравился Итадори. Сладкий, как мёд, он звучал прямо рядом с ухом, опаляя кожу горячим дыханием. Юджи разрывался между желанием прильнуть ближе (безумие!) и убежать так далеко, как только возможно. И тут он почувствовал ее: еще одну наглую руку, змеей ползущую от бока к пояснице. Так. А ну-ка стоп! — Что ты делаешь?! — Юджи искренне попытался звучать злобно, но снова вышло какое-то неловкое бормотание. Кровь волной хлынула к голове, затем застыла в жилах от волнения и испуга. Какого черта вообще? Мог ли Сукуна в самом деле флиртовать?! Взгляд метался куда угодно, лишь бы не на лицо Рёмена, но Юджи был уверен: тот ухмылялся. — То, что хочу. Ты сам разрешил. — Не было такого! — успел возразить Итадори, прежде чем давление на его спину усилилось, и он оказался прижат к груди своего персонального кошмара. Хотя, если это сон, то он отнюдь не был кошмарным. Юджи зажмурился, когда рука с шеи вернулась на волосы и потянула, вынуждая взглянуть Сукуне в глаза. Ублюдок насмехался над ним, пристально разглядывая порозовевшее лицо и взъерошенные волосы. — Прекрати, — сконфуженно пробубнил Юджи, отводя взгляд и слабо дергаясь в сторону. С одной стороны, хотелось убежать, прокричаться в подушку и больше не вспоминать о том, как правильно ладонь Сукуны лежала на изгибе его поясницы. С другой — о, черт, его влажная мечта сейчас пытается загнать его в какую-то чудесную ловушку, из которой Юджи не хотел бы выбираться. — Ты не хочешь, чтобы я прекращал, — прервал поток его хаотичных мыслей Сукуна. Он не хотел. — Эй, откуда ты… — Юджи не успел закончить вопрос. Ему абсолютно нагло заткнули рот наилучшим способом из всех возможных. Его целовал Рёмен Сукуна собственной, мать его, персоной, и это не могло быть чертовым сном! Итадори как-то слишком не мужественно пискнул и уперся руками в его плечи, намереваясь оттолкнуть. В другой момент вектор его мыслей уехал куда-то в неизведанную по сей день даль и он уже исследовал ладонями новую и давно желанную территорию. На ощупь так же великолепно, как и на вид. Юджи не думал, что его когда-либо будут целовать так, как целовал Сукуна. Так голодно, горячо, мокро, жадно, самозабвенно, до стука зубов и мелких укусов между короткими ласками. Так, что все, кроме этого поцелуя, оказывалось никчемным и глупым. Итадори пришлось оттаскивать его за волосы, лишь бы не захлебнуться в этом море страсти, сдерживаемом годами. И кто тут еще в ком нуждался? Сукуна воспользовался короткой заминкой и уже всеми руками прижимал к себе Юджи, играючи скользя кончиками пальцев под края одежды. Тот лишь сжал его волосы в кулаке сильнее, намеренно причиняя боль. — Ты мудак, Сукуна. В ответ Рёмен тихо посмеялся, пожал плечами (всеми четырьмя!!!) и, не обращая внимания на крепкую хватку в волосах, снова поцеловал. Юджи мог уверенно утверждать, что с этого момента все мысли, терзающие его на протяжении долгого времени, вдруг улетучились, оставив его с легким сердцем и стоящим членом. Он ни капельки не возражал (ни член, ни Юджи). Сукуна времени зря не терял и, не любезничая, уже настойчиво дергал край футболки вверх, мешая себе своими же руками. Неясно, кто не выдержал первый — Рёмен или несчастный предмет одежды, — но, жалобно треснув, футболка все же поддалась напору и с тихим плеском упала в кровавое болото под их ногами. — Держись крепче, — усмехнулся Сукуна, подхватывая Юджи под бедра и одним плавным прыжком перемещаясь на свой трон. В ушах засвистел ветер, и Итадори вцепился в его шею, едва успев сдержать позорный крик, чуть не сорвавшийся с губ. Приземление оказалось на удивление мягким — прямо на чужие колени. Юджи с опаской посмотрел сначала на Сукуну, затем на расстояние до земли и ослаблять хватку пока не решился. — Не бойся, сопляк. Пока что ты мне нравишься, — вкрадчиво прошептал Рёмен и похлопал его по бедру. Итадори несмело опустил руки на его плечи, а оттуда — вниз к груди, следуя за черными полосами. Думал ли он когда-то о том, что сможет оказаться на этом троне? А о том, что сможет оказаться на этом троне, сидя на Сукуне сверху и обводя перекаты его мышц собственными ладонями? Слишком смело, нагло даже для его зараженного похотью разума, а оттого невыносимо горячо. Раз они оба хотят одного и того же — почему бы и нет? Юджи с прищуром глянул на него и подался вперед первым, схватив одной рукой за шею, а другой — под челюстью, целуя так, как можно целовать только Сукуну. Рёмен притянул его совсем-совсем близко, сжимая ягодицы и хаотично дергая низ шорт в попытке стянуть. Юджи приподнялся, упрощая задачу, и вскоре остался в одном лишь нижнем белье, не скрывающем его вполне однозначные желания. Сукуна быстро перехватил инициативу: рывком запрокинул его голову назад, потянув за волосы до белых пятен перед глазами — не самые приятные ощущения, — и вцепился зубами в адамово яблоко, будто желая выгрызть хрупкий хрящик с корнем. Юджи напрягся всем телом и вскрикнул от жалящей боли, попытался было дернуться, завозиться, но лишь угодил в капкан рук сильнее. Итадори казалось, что эти руки повсюду. Они сжимали его, впивались до розовых следов-полумесяцев от ногтей, царапали, оставляли после себя лиловые пятна от подушечек пальцев, крепко держали за волосы, не давая шанса лишний раз шевельнуться. Юджи сдался им на милость, жмурясь от колючих укусов, тут же сменяющихся контрастно невесомыми влажными прикосновениями языка и губ. Итадори подумалось, что к концу от него и косточек не останется — монстр сожрет его и не подавится, поглотит с удовольствием и сыто, довольно оближется, вдоволь вкусив нежного мяса. Звучит…не так уж плохо. Юджи позволил Рёмену вести в их яростном ритуале, принося себя в жертву своим эгоистичным желаниям. Отпустить контроль хотя бы так — как же этого не хватало. Сукуна, почувствовав, что Итадори сдался, поощрительно провел ладонью вдоль его позвоночника и оставил мягкий укус под челюстью. Настырные пальцы продолжали свои смелые поползновения под ткань белья, мучительно не касаясь там, где хотелось больше всего. Юджи переместил ладони на его грудь, не упуская возможность от души сжать, и подвинулся ровно настолько, чтобы своим возбуждением прижиматься к выпуклости на штанах Сукуны, все еще преступно крепко держащихся на черной ленте. Итадори потянул за край, развязывая аккуратный бантик и недовольно глянул в смеющиеся глаза. — Какой смелый. Расскажи, как давно ты хотел сделать это, — и как только Юджи снова опустил глаза на его торс, схватил за подбородок и холодно приказал, — На меня. Смотри на меня, когда я говорю с тобой. Тебя не научили манерам? Итадори шумно выдохнул, все еще недостаточно стойкий для того, чтобы спокойно выдерживать зрительный контакт. — Когда ты стал таким болтливым? — недовольно пробормотал он, — Всё тебе расскажи. Сукуна с прищуром поглядел на него, а затем ловко скользнул ладонью под белье, обманчиво ласково сжимая член. Юджи прикусил внутреннюю сторону щеки, сдерживая стон облегчения и жмурясь. — Вот это выражение лица мне нравится больше, — Итадори уловил горячий шепот около своего уха, прежде чем рука на его плоти потерла местечко под головкой, а затем заскользила по длине. В этот раз Юджи не сумел, да даже и не пытался суметь сдержать звуки, наклоняясь к так кстати подставленному плечу и прижимаясь к нему щекой. Пахло льдом и пеплом — странно, Итадори был уверен, что Сукуна пропах металлом крови от макушки до пят. Тот уже незатейливым жестом скинул то, что раньше было боксерами, куда-то вниз к бычьим черепам, и теперь беспрепятственно мял открывшийся участок кожи, не прекращая движения рукой вдоль члена. Юджи показалось, что Рёмен, по сравнению с ним, несправедливо много одет. И хотя возможности раздеть его полностью и ненароком не упасть вниз не представлялось, Итадори все еще мог стянуть ткань ниже. Стоило его руке вновь потянуться к ленте на штанах, как ее тут же перехватила чужая ладонь и отвела в сторону. Юджи разочарованно поскреб его кожу в районе солнечного сплетения и жаляще укусил за плечо. Сукуна что-то недовольно прошипел и с нажимом провел пальцем между ягодиц, вырывая из Итадори слабый удивленный возглас. Он оторвал голову от столь удобного крепкого плеча и глянул Рёмену в глаза. В довольные, хищно сверкающие глаза. Мерзавец знал, что делал, и упивался растерянностью и неопытностью Юджи, надавливая на кольцо мышц, но не проникая внутрь. — Мы могли бы использовать кровь вместо смазки, — мурлыкнул Сукуна вполголоса и одной из свободных рук очертил линию вдоль живота Итадори, — можно рассечь здесь, — провел над сердцем, — или здесь, — поднялся к шее и надавил большим пальцем на суматошно бьющуюся вену, — но больше всего мне бы понравилось именно вот тут. Юджи нахмурился и зажал его рот ладонью, чтобы перестал нести чушь. Но это не значило, что его сердце не пропустило предательский удар. — Ты можешь создать ее, так что заткнись, — и пока Сукуна не успел ничего понять, дернул край штанов ниже, обнажая жаждущую горячую плоть и сразу обхватывая ее ладонью. Вселенная не схлопнулась, земля не ушла из-под ног, небеса не рухнули, когда он сделал это: помахал рукой своей гетеросексуальности, и до этого державшейся на соплях и наивной вере. Вере в то, что Сукуна-пошел-к-черту-Рёмен еще не смог забраться к нему под кожу в прямом и переносном смыслах. — Чего замер? — недовольно проворчал гад, отодвигая запястье Юджи от своего лица и беспечно закидывая его себе на плечо. Тот не стал отвечать, а лишь сжал кольцо пальцев на члене сильнее, наслаждаясь коротким разочарованным звуком, вырвавшемся из глотки Сукуны. В отместку он, ни капли не церемонясь, вогнал внутрь сразу два скользких пальца. Итадори шумно выдохнул скорее от удивления, чем от боли, сразу разжимая руку, которую Рёмен отвел подальше от самого сокровенного да так и продолжил держать за запястье. Благо, рук хватало, чтобы успеть везде. — Сказал же, что можешь, — пробормотал Юджи, вспоминая свои слова и прислушиваясь к странным ощущениям снизу. Так далеко и глубоко он еще ни разу не заходил. И не планировал! Его, как обычно, толкнули в пропасть! Как хорошо, что он летел вниз без оглядки не в одиночку. За неимением других занятий Юджи снова привалился к плечу Рёмена, прогибаясь и открываясь, упрощая работу. Удивительно, что Сукуна вообще уделял внимание подготовке: Итадори больше верилось в то, что тот бы предпочел кровавое безумие деликатной растяжке. Рёмен сгибал пальцы, разводил их в стороны, вытаскивал, тут же возвращая обратно. Это было не больно, но и не приятно. Незанятые руки блуждали по телу, ощупывая и щипая все, что встречалось на пути. Эти руки одним своим видом могли бы заставить Итадори кончить. Искра удовольствия пробежала вдоль позвоночника, когда его живота коснулось нечто влажное и теплое. О, нет: Юджи на секунду поплохело, когда он взглянул вниз. Будто мало этому болтуну одного языка! Но этот не был так плох: не молол чушь почем зря и ласкал его спереди, собирая влагу с головки. Итадори было этого достаточно, чтобы лишиться жалких остатков смущения и самому вильнуть бедрами, лишь бы снова почувствовать на себе этот чудесный жар, проникающий прямиком в мозг и плавящий его до состояния бесполезной лужицы. Юджи снова вцепился в шею Сукуны обеими руками, скользнул одной выше к волосам и несильно потянул, привлекая к себе внимание. Рёмен усмехнулся, но намек либо не понял, либо притворился, что не понял, и добавил третий палец, одновременно с этим спрятав язык туда, откуда он и вылез. Юджи захотелось ему втащить. Удивительно, что только сейчас. Он поднял голову, но прежде чем успел высказать свое недовольство, Сукуна — как знал ведь, собака, — согнул пальцы под каким-то новым углом и надавил на простату. Итадори вздохнул, ухватился за него покрепче и зажмурился. Приятно. Приятнее, чем было, уж точно. Захотелось, чтобы Рёмен повторил, но он, гад, вернулся к бездушной, скучной, нудной растяжке без изюминки, без искры и огня. Юджи вздохнул поглубже и на одном дыхании тихо выдохнул: — Сделай так еще раз, — для убедительности еще и дернул за волосы сильнее и ткнулся губами в ухмыляющийся уголок губ. Сукуна в ответ лишь хихикнул и выполнил просьбу, надавливая сильнее и массируя круговыми движениями. А вот так было очень хорошо. Юджи тихо промычал от покалывающего чувства внизу живота и оставил на лице Рёмена еще один крохотный чмок. А затем еще один, и еще, попадая то в глаз, то в нос, и нарочно раздразнивая Сукуну. Он повелся на открытую провокацию и поцеловал сам: с чувством, с напором. А еще с языком и зубами. Юджи мог бы задуматься, что нравится ему больше — мокрые поцелуи или пальцы в заднице, надавливающие на простату, — но он не желал лишний раз напрягать мозг, от которого и так отлила вся кровь. Оказалось приятнее забыться и просто всучить себя в ловкие, сильные руки, сжимающие так хорошо и правильно. Итадори ощущал, как пустеет голова с каждой секундой, а напряжение снизу нарастает и нарастает, приближая его к оргазму. Сердце колотилось в ушах, набатом отбивая быстрый-быстрый ритм, с губ слетали то стоны на все лады, то шумные вдохи-выдохи. Но когда Юджи уже решил, что вот-вот удовольствие захлестнет его большой теплой волной, как Сукуна вытащил из него пальцы и за бедра подтянул поближе к своему паху. Итадори разочарованно едва различимо что-то пробормотал себе под нос и снова зажался, ногтями впиваясь в его грудь. — Будешь так зажиматься — себе хуже сделаешь, — пробурчал Рёмен, приподнимая его повыше и направляя себя одной из ладоней. — Переживаешь? — съязвил Юджи, нервничая и не зная, куда деть руки. Куда, блин, деть себя. Сукуна не ответил ему: вместо этого снова поцеловал, прижимая к себе за затылок, и надавил на бедра, опуская на себя не слишком щадяще. Юджи в отместку укусил его за нижнюю губу, тут же слизывая кровь с ранки. Он даже представить себе не мог, что ранит Двуликого до крови при таких обстоятельствах: сидя на его члене и целуя его губы. Насчет первого: снова непонятно и неприятно. Юджи недовольно зашипел, дергая Сукуну за волосы и упираясь коленями в сиденье, сопротивляясь давлению рук. Хозяйство господина Двуликого явно было шире пальцев, которыми тот несколько минут назад так разбаловал Юджи, вселил надежду на скорую разрядку, а на деле… — Да расслабься уже! — рявкнул на него Сукуна и сам поднял бедра, толкаясь до упора и выбивая из Юджи недовольный вздох. — Мог бы и…подождать, — совсем чуть-чуть задыхаясь, укорил он и постарался расслабить натянутые струнами мышцы. Получилось откровенно так себе: все тело будто онемело, плохо слушалось своего хозяина. Сукуна поднял его голову за подбородок и с довольным прищуром осмотрел лицо: заломленные брови, искусанные, красные губы, всклокоченные волосы, прелестный румянец, стекающий на шею, сверкающие расплавленным золотом глаза. Если бы он знал, что приструнить сопляка так просто, давно бы уже затащил его в свои сети. И в свою постель (метафорическую, но в следующий раз…). Рёмен, не обращая внимания на руки, упирающиеся ему под ребра, и протестующее мычание, вскинул бедра вверх, придерживая Итадори за все и сразу. Юджи зажмурился и всем корпусом лег на него, выдыхая какое-то ругательство в горячую кожу, когда собственный член потерся о крепкий живот. Сукуна вновь позволил своему языку выскользнуть из радостно улыбающегося нижнего рта и прикоснуться к Итадори спереди, выбивая из легких воздух, а из головы — все неважное. Юджи сам податливо выгнулся в его руках, принимая ленивые, будто скучающие толчки и все-все касания рук. Он не успевал следить за ними: вот одна держит за шею, большим пальцем надавив на пульс, вторая гладит грудь и поочередно сжимает соски, третья и четвертая держат за ягодицы чересчур крепко, не оставляя пространства для самодеятельности. Итадори чудилось, что они плавят его, как огонь плавит металл, разбирают на кусочки, а затем собирают вновь, лишая ненужных деталей и оставляя свой кровавый след прикосновений. Забывшись, Юджи упустил момент, когда Сукуна ускорил темп, наконец снова найдя комок нервов внутри него и задевая его через раз. Итадори не слышал своих стонов, заглушенных звонкими шлепками кожи о кожу, эхом разлетающихся по всему пространству, отскакивающих от его границ и возвращающихся обратно. Оглушенный этим гулом, он жадно хватал влажную, раскаленную кожу, кусал ее и царапал, неосознанно отмечая Сукуну также, как тот отмечал его. На краю сознания мелькнула мысль, что черный и красный Рёмену к лицу. И снова он, едва уловив, что взгляд Итадори мутнеет, а мышцы на животе напрягаются, замедлился, а затем и вовсе остановился, шепча: — А теперь сам, — теплое дыхание опалило ухо, пустив по загривку легкую неконтролируемую дрожь. Юджи стукнул его кулаком в плечо, обиженно мыча и утыкаясь в него лбом. Издевается ведь. Гордость, обычно яростно выступающая против Сукуны, на этот раз смиренно заткнулась. Юджи попытался собрать себя в кучу, но разомлевшее, ватное тело не слушалось. Устроившись поудобнее, уперевшись коленями в жесткое сиденье и напоследок кинув на Рёмена самый злобный, разочарованный и недовольный взгляд, Итадори поднялся и опустился, неторопливо и осторожно. Совсем не то: не хватало уверенности, напора и скорости, которые задавал Сукуна. Юджи повторил действие, немного изменив положение бедер, надеясь хотя бы задеть простату, но снова мимо. Он, вздохнув и на секунду задумавшись, выбрал другую тактику. — Сукуна, — склонившись к его лицу, пробормотал Итадори ему в губы, — Я тебя очень прошу, двигайся, — и, чтобы наверняка, — Пожалуйста. Все-таки он тоже успел выучить Двуликого за эти годы. И мог с легкостью утверждать, что Рёмена можно сломить обычным «пожалуйста». Конечно, ему понравилось. Не могло не. Сукуна усмехнулся — понял, что его маленькую слабость раскусили — и, снова заключив Юджи в капкан своих рук, вскинул бедра. Юджи даже не пытался сдержать громкого стона от меткого, сильного толчка в сочетании с ощущением большой ладони на члене, двигающейся в более быстром темпе. Он чувствовал, как все внутри сжимается, напрягается, грозит вот-вот снести его удовольствием, как лавиной. Сердце стучало, кажется, во всем теле сразу, причем было непонятно, чей это пульс — Сукуны или его самого. Юджи закрыл глаза, и под веками заплясали крохотные белые искорки. Щекочущее чувство внизу живота походило на лопающиеся пузырьки шампанского, бурлящие в бокале. Было хорошо до ослабевших конечностей и приятного гула в ушах. И не только ему: Сукуна жадно прикасался к каждому свободному участку тела губами, руками или языком, тихо вздыхал из раза в раз и не прекращал движения снизу ни на мгновение. Они оба были близки к разрядке: Итадори чувствовал, что больше не вынесет этого безумия. Он отодвинул руку Рёмена от своего члена (скорее, судорожно отбил в сторону), желая закончить самостоятельно, но тот проигнорировал попытку, продолжив и ускорившись. Юджи жалобно что-то всхлипнул и кончил между их животами, мелко дрожа и расплываясь на нем безвольным беспорядком. Он почувствовал, как Сукуна выскальзывает из него, вскоре изливаясь себе в кулак и размазывая сперму по его ягодицам и копчику. Итадори хотел было вяло возмутиться, но из живота снова выглянул язык и слизал семя, медленно растекающееся между ними, оставляя после себя влажный след от слюны. Желание возмущаться пропало, как и желание говорить и шевелиться. Он позволил себе на секунду отключиться от реальности, вслушиваясь в их сбитое дыхание и скачущий галопом пульс, наслаждаясь касанием кожи к коже и теплом тела рядом. Юджи лениво разлепил один глаз, впиваясь взглядом в кадык и линию татуировки на шее. Сукуна откинул голову на спинку трона, обнажая горло и прикрыв глаза. Итадори коварно ухмыльнулся и, переборов сладкую негу во всем теле, потянулся, впиваясь в открытую шею зубами в порыве маленькой мести. Рёмен дернулся(!), но не подал признаков недовольства, продолжая крепко прижимать Юджи к себе всеми четырьмя руками. Итадори сдвинулся на его бедрах, разлепляя их слипшуюся от пота кожу, и снова восхищенно взглянул на крепкий торс. Сукуна со смешинками в глазах заметил его жадный взгляд. — Кто бы мог подумать, ц-ц-ц, — пробормотал он, выводя круги на спине Итадори, — Видели бы тебя твои учителя. Знали бы они… Юджи нагло перебил его: — Не увидят. И не узнают. Не узнают, понятно? Сукуна тихо усмехнулся и пожал плечами, бросив многозначительное «посмотрим» и снова втянув Юджи в мокрый поцелуй. А затем, после жесткого «проваливай», уже Итадори целовал его, цепляясь и не желая так легко возвращаться в реальный мир, в котором остались жалкие несколько часов беспокойного сна и тренировка ни свет ни заря. И все-таки целоваться Юджи понравилось больше. А еще понравилось, как разомлевший Сукуна вяло отбивается от ласк, как его волосы забавно торчат в разные стороны, заботливо растрепанные рукой Итадори, как он ворчит себе под нос какую-то бессмысленную чепуху, как его глаза практически светятся довольством и удовлетворением. Спустя еще парочку укусов и игривых щипков, Сукуне все же удалось снять Юджи с себя и пинком отправить обратно, напоследок прошептав томное «до завтра» и «сладких снов». Знал ведь, что сны будут отнюдь не спокойные. Уже утром, глядя в зеркало на свой обнаженный торс, Итадори краснел всеми оттенками розового: все укусы, царапины, синяки и засосы красовались на коже незамысловатым примечательным узором, явно демонстрируя, чем Юджи занимался ночью вместо крепкого сна. А это он еще даже ниже не смотрел! Прикоснувшись к шее, Итадори ощутил язык, выползший из ладони, тут же закатывая глаза и пальцами другой руки дергая за него. — Ублюдок. Сукуна гаденько посмеялся и оскалился, ответив что-то крайне бессмысленное и язвительное, пытаясь дотянуться до тонкой кожи, чтобы прокусить. Пока Юджи отбивался от него, как от назойливого комара, в его голове на секунду промелькнула мысль, что он не прочь проводить каждое свое утро именно так. Итадори поймал ее за почти улизнувший хвост и отложил на полочку своего разума, ловко уворачиваясь от клыков и поворачиваясь к зеркалу спиной. А узор все-таки вышел симпатичный.