Временная петля

Мне нравятся поезда. Буквально, всё в них: трение колёс о рельсы, окна, койки, верхние койки, кружки. Свет в поездах. И темень в них. Виды из поездов и виды на поезда. Нравятся ночи в них и нравятся утра. Нравится выходить на станции и покурить. Нравится махать другим пассажирам, из поездов, что едут напротив. Нравится искать свой номер вагона. Нравится спать в них и не спать. Нравятся рельсы, по которым они едут. Нравится бегать по коридору вагона, или ходить в гости к другим. Нравится как всё трясётся. И мне нравится наблюдать как люди выходят из них, оглядываясь, пытаясь найти глазами того, с кем давно хотели встретиться. Но позвольте спросить себя: что лучше? Купе или плацкарт, — может быть, в первом комфортнее, нежели во втором. Или, может быть: было лучше там, лишь потому, — что тогда я ехал не один. Мне принесли воду со льдом, хотя, в вагоне было итак холодно. Зато благодаря этому я нашёл себе развлечение. Пытался поймать языком кубик льда и хрустеть им, пока не сведёт зубы. — Холодно. Очень холодно... Моё постельное место было отнюдь не на нижней койке, просто если бы я делал что-то на верху, не считая того, что просто спал, тогда бы мне удалось, то ли пнуть ногой Анго, разбив его очки, то ли вылить на него всю воду. А ещё мы ехали с Одасаку, который спал напротив меня. Тоесть тоже на верху. Одинокий, бедный, Анго! За добрый день поездки, у нас так и не поселился ещё один сосед, хотя, я счёл это за очень хороший плюс. — Одасаку, отгадаешь загадку? Он кивнул. Почему-то на меня сразу наползла улыбка. — Это великое искусство, кто спорит с этим — тот глупец. Она проходит прямо в душу, касается людских сердец. М? Ода, будто бы дописав последние две буквы, убрал свою тетрадь и посмотрел на меня. — Банан? А вот Анго, жующий то, что назвали, взглянул на нас с лёгким любопытством, и я не смог сдержать смеха. Но он прервался, почти также, как и начался. Из соседнего купе, донёсся нежный женский голос. Я бы даже сказал, манящий. Словно русалка, а я в тот момент глупый пират, который прижимает ухо к стене, с открытым ртом. Это не в первый раз, когда такое загадочное пение, будто настоящей Леоны Льюис, неслось от туда. Даже Одасаку с Анго бросили свои дела и навострили уши. Но к сожалению, этакий гипноз нот и очаровательного голоса закончился, и очень быстро, время пролетело не заметно. За этим правда, я стал гадать, как мне познакомится с такой талантливой леди. Она пела... Сквозь тишь ночи раздался шум — Шум поезда вдали. Он навевает столько дум, Мечтаний и тоски. Быть может, тихий стук колёс — Сердец разбитых звон? Быть может, он любовь увёз И злейшим стал врагом? А может, это счастья стук, И поезд вдаль несёт — Туда, где нет больных разлук И розой жизнь цветёт? А может, поезд тот везёт В родную сторону? Того, кто просто пренебрёг В казённом быть краю? Иль кто-то едет просто так: Бродить, искать себя. В людской тоске смешных зевак Быть может, есть друзья? И поезд всё несётся вдаль, Колёса всё стучат… Что ищут люди? Смех? Печаль? Куда они спешат? (Д. Верламова.) У меня пересохло в горле, хотя не давно я пил до жути ледяную воду. Тогда я хотел сходить за кипятком, но мне не разрешили, под предлогом, что я могу потеряться или всё разлить. Обидно, конечно, но ладно. Короче говоря — они вдвоём ушли, оставив меня только с чувствительным велянием локомотивов. Прошло уже больше пяти добрых минут. Никто не вернулся. Я решил проверить, и помогая логтём, поднялся на ноги. Солнце уже миновал зенит. В вагоне стало ещё холоднее. А выходя из купе, запах спирта, холодные стены, и быстролётные светлые точки, это были фонари, ведь кажется, мы проезжали какой-то город — всё, это, было. И ещё было следующее: мои приятели даже не пересекли начало вагона. Около закрытого тамбура, стояло два, кажется отнюдь не трезвых юноши. Какие же были их смешные физиономии! Но мне было не смешно. Даже из далека можно было заметить, что они сейчас разговаривают с моими соратниками, не в очень хорошем тоне, и жестах. Я видел, как он ткнул пальцем в плечо Одасаку и пошатнулся. А другой смотрел на него всё также спокойно, как будто бы ничего не происходит. Но я то видел, что происходило. Напряжение, и чаще всего, в таких случаях, я бы очень хотел чтобы мой друг как следует разозлился, стал яростным. Всё таки в поезде есть своя романтика. И мне никогда не нравилось, что кто-то это нарушает. — Что у вас тут происходит? Ты не подумай, читатель, что это было сказано также спокойно как вид моего друга. Добродушно, или приветливо. Нет. Это было осознанным холодным тонном. Хотя, холодно, было, итак. Я смотрел на них исподлобья, и, не надеялся, что мне ответят. Двое нахмурили свои рожи. Но пропустили моих соратников. Я уже хотел уходить, вот только один из этих парней подал голос. — А ты останься. Наверное, мне надо было позвать провадницу. Но мысль, о том, что плохи сейчас мои дела, посетила меня быстро, но и одновременно поздно. Последнее, что оставалось ощущать, это не долгий озноб, боль, щипание. Но это прошло ужасно быстролётно. Я перестал чувствовать боль. Как будто бы, ну, не было ничего. Хотя пользоваться левой рукой, я уже не мог. Точнее, когда не тревожил её, всё было в порядке, а когда пытался что-то взять, она будто бы до ужаса ослабленная падала обратно туда, от куда я её пытался поднять. А случилось это из-за того, что когда я резко зашёл в тамбур, один из тех, что стоял взади меня, зажал мне руку дверью. Объясню, тамбур это переход между поездами, не большое помещение, и чаще всего, оно ужасно трясётся. Двери там, конечно, прочные. И от этой боли я чуть не потерял равновесие. Мне следовало в самом деле позвать провадницу, а не включать из себя героя. За это меня до надоедания отчитал Сакагучи, а Одасаку кидал лишь сочувствиные взгляды на рану. Это сочувствие, в одних лишь глазах, было будто бальзамом на повреждение. Всё-же, когда я вижу что мои друзья попали в неприятную ситуацию, то не зову кого-то, кто помог бы им лучше, чем я. А сам разбираюсь. Словно птенцы в опасности, а ты хочешь их укрыть под своё крыло. Ну, и как бы поступили вы? Всё-же на этом приключения не заканчивались. Однажды вечером, мы вчетвером играли в карты. Почему вчетвером? С нами играл проводник. Я даже сам понятия не имею, как он пошёл на это. Мы веселились, улыбались, я наваливался своей спиной, об спину Анго, за что получал неодобрительные взгляды. И кстати, не могу не рассказать! Мы играли на желания. Но то, что загадал я посреднику, отразилось несомненно плохо, на нём, как мне, казалось тогда... Я сказал, чтобы он зашёл в какой-нибудь вагон, и разбудил спящего человека. И за это тот получил угрозу, будто на него отправят жалобу. Хотя когда он сам вернулся, то довольно широко улыбался и смеялся, рассказывая это. Было в том человеке что-то интересное. Человек, что улыбается и светит, но в его глазах света не было. И я это видел. Я хотел спросить — что случилось? Но это было бы странно, так как он хохотал громче всех. Я хотел спросить — почему ты разбит? Конечно, это было бы наедине. Но думаю, в ответ получил бы тоже сильное недогование. А спросить надо было. Я считаю, слова таких людей нельзя пропускать мимо ушей. Должно быть, кто-то сейчас подумает — "не выдумывай, Дазай." И должно быть, то, что я говорю, это блеф. Но тогда, у меня было желание выслушать его, понять его. Тогда, я чувствовал себя до боли приятно и хорошо. Расслабленно. Я чувствовал, что все наши мысли находились под одним полем. Я чувствовал тепло. Чувствовал спокойствие от разговоров до доброго утра. Я чувствовал себя счастливым, умелетворённым. Это было лучше любого алкоголя и сигарет. На следующий день. Как это было странно и красиво, читатель, мы приехали в Японию к самому закату. Я видел сакуру, которая подходила небу. Я видел это из окна поезда. Что-то в груди болело. И моя рука болела тоже. Но снова, позвольте меня сравнить: что больнее? Наверное, ничего. Это было не мучающе, не как нож. Повреждённая рука — больным воспоминанием, а сердце — бальзамом. Какое же, несомненно, было равновесие между этим. Какая гармония! Так что можно сказать, что боли даже не было. Соратники уже давно успели выйти из поезда и ждали меня. А я остался ещё на пять минут, ведь знал, что остановка длиться где-то около часа. Ничего от этого не долгого мгновения и одиночества не могло произойти. Но произошло. И в тот момент, я очень сильно обрадовался, что задержался. Проводник который играл с нами в карты, чуть ли не задыхался от того, как быстро прибежал ко мне. И там, отдыхая маленькую минуту, опустился на койку, и посмотрел на меня. Теперь он не улыбался. И теперь он не светил. Я понял, что сейчас мне скажут что-то искреннее, и готов был услышать это. — Спасибо, — дрожаще слетело с губ посредника. — Я хотел сказать, что со мной. Я видел сомнение в ваших глазах. Дак слушайте же. У меня умерла мать, от этого я просто не мог делать что-то во время своей смены. Меня рвало и мучило. Но в эту ночь... Мне было хорошо. Потому лишь, тысячу раз спасибо. — Тысячу раз прости. И мы разошлись. Я смотрел на успокаивающее отдаление поезда. Это был не просто поезд, это была временная петля, потому что я буду возвращаться к этому тексту, пока состав, который существует только в этих абзацах, не прекратит своё движение.