О собаках, усталости и страсти

      — Вы кто, прошу простить за незнание, такие? — спрашиваю я, Фонкатэ.       — Чума, — отвечает какая-то мерзкая блондинистая пакль. Ростом меньше меня, а глаза зато навыкате. Наркоманка, стопроценто!       — Булка, — басовито отвечают откуда-то сверху. Ну и чудище. Огромное, уродливое и слюнявое. Почему мой хозяин молчит на это?!       — Фонкатэ, — отвечаю я, поняв, что гости настроены слишком доверительно и желают мне блага, потому я решаю не дерзить. Да и мне не положено, в конце концов. — Вы здесь надолго? — мурлычу в знак гостеприимства, как полагается всем породистым.       — Нам сказали что-то вроде "дом". Булка говорит, это долгое слово, — быстро дыша и издавая неприятное "хэ" с высунутым языком, отвечает Чума.       — Верно, это слово означает, что вы будете здесь жить, — говорю им я, пророча истины человеческого слова.       Мой хозяин не самый вверх интеллигенции, но его эрудированность всё ещё выше среднего. И это я в нём глубоко почитаю, ибо благодаря нему я такой интеллигентный!       — Правда? — гавкает на меня неприятная гора, которую заволокло снегом . Я утвердительно мяукаю.

***

      — Может, мне пока запереть псов? Вон, рычат же друг на друга, — говорит Чёрный, обернувшись к коту и двум собакам. — Беспокоюсь за твоего.       — Чёрный, помнишь что я говорил про Фонкатэ? Он злодей-британец ещё и немцем назван и ему вообще плевать, с кем сражаться. Вспомни, как мы пытались, кхм, уединиться. — Эрик положил висящую в воздухе руку Чёрного себе на плечо.       Чёрного будто холодной водой окатило и он хлопнул правой рукой Эрика по лицу, хотя хотел себя. Курильщик сказал, что: «Всё с тобой понятно. Я тебя больше не люблю» и перебрался в коляску, сваливая в закат в эффекте слоумо. Надо уже что-то придумать с колёсами.       Владельцу собак оставалось растечься по дивану и выбрать на сегодня другое кино, больно припоминая то, как в тот злополучный день выскочил из угла Катэ и жестоко расцарапал ему спину, только Эрик переборол смущение и начал действовать.

***

      — Ну, что же, — грустно начинаю я и прыгаю вниз. — предлагаю экскурсию.       С высокой и завидной маневренностью демонстрирую этим двум господам (как вынужден их называть) наш славный чертог, элегантно побеждаю в споре про смыслы искусства моего хозяина и проигрываю в споре насчёт того, какой наивный и при этом наглый у них хозяин. Но тоже элегантно!       Под конец дня всё моё существо истошно вопило о неподвижных ногах хозяина и я, не желая быть жалким в глазах общественности, в частности новоприбывших, говорю, что ухожу по делам.       А сам сбегаю в спальню и мурлычу у ног хозяина, восхваляя славный его лик.       Уже улёгшись на коленях и поглаживаемый великим творцом и моим Божьим отцом, заходит Белый.       Хозяин почему-то называет его Чёрным, и пусть я не смею ему перечить, но для меня это издевательство над животным (которое несколько лет не могло найти себя и в итоге пришло к моему хозяину исповедоваться), и потому я называю его Белым.       Он сбоку садится на колени (как и должен был делать с самого первого дня, ворвавшись к моему дорогому человеку!) и наклоняет голову моего хозяина, шепча на ухо и улыбаясь. И судя по красноте щёк хозяина, которой позавидует все помидоры у Белого на подоконнике, тот говорит с ним о страсти.       Я делаю вид ничего непонимающего кота и показательно возмущаюсь, когда Белый откидывает меня на пол и уже серьёзно пытаюсь рычать на него.       Злюсь на то, как он уверенно ломает волю моего хозяина раз за разом и не в силах помочь, удручённо выхожу.       Предупреждаю товарищей (исключительно по несчастью, хоть и на долгое время), что их первая ночь в златом чертоге станет для них первым уроком жизни и показательно кидаю взгляд на дверь, которую Белый закрывает.