Фальшь

Should I choose a noble occupation?

If I did, I'd only show up late and

Sick and they would stare at me with hatred

Plus my only natural talent's wasted

My Alcoholic Friends — The Dresden Dolls

Дима завалился в комнату, на ходу скинул куртку — снег, уже успевший подтаять на воротнике, противно вылился на шею. Хлопнул дверью так, что Олежа дёрнулся. Дима повернул на него голову — и дернулся следом. Картина была такая: Олежа сидел на Диминой кровати с Диминой же гитарой (а ведь громче всех пиздел про неприкосновенность собственности!) и занимался какой-то ерундой, которую Дима ещё не успел опознать. Играл, что ли? Он тупо моргнул, всё ещё держа куртку в руках. Олежа тупо моргнул следом и стал оправдываться: — Ты гитару к батарее поставил. У тебя все настройки сбились. — Ну во-первых, привет, — Олежа кивнул, ожидая реакции. Дима узнал это выражение его лица — нервное, будто мамка застукала за тем, что он шапку не носит, и Олежа ожидал, что его сейчас начнут ругать. Дима никогда не начинал — его самого стоило отчихвостить по самое немогу — Во-вторых, я еблан. Там гриф мог треснуть. Олежа вмиг повеселел — это его ехидное выражение Дима тоже узнал, и оно тоже ничего хорошего обычно не сулило. — Я знаю. Рад, что ты тоже это понял, — по его довольной роже можно было понять, что он не только про гриф. Честно говоря, справедливо, зараза. Дима сам не понял, как такую херотень сделал. Но виду не подал — только закатил глаза, наконец-то повесил куртку на крючок, стянул шапку. Вдруг Олежа дёрнул шестую струну, на слух (а как ещё? Телефоны в загробный мир пока не доставляли) подкрутил колок, и Дима натурально охуел. В чём соль: у Димы слуха, кажется, вообще не было и он сидел с тюнером, как лох. То есть, полжизни до этого ему не казалось, что это по-лоховски, но теперь показалось. За всё происходившее перед Олежей горлодёрство стало ужасно стыдно — он ведь говнился, что Дима не попадает, но Дима-то думал, что это только из вредности! Оказалось, реально слышал фальшь. С самым непринуждённым видом, как бы невзначай — хотя ощущалось это так, будто у него сейчас судьба решается — Дима поинтересовался: — Ты в музыкалку ходил? — Дима до последнего надеялся, что сможет продолжить оправдывать себя отсутствием музыкального образования. Олежа посмотрел с самым удивлённым, даже польщённым видом — он ведь не знал, что все Димины надежды руинил. — Не-а. Я сам как-то научился. У меня просто сам по себе музыкальный слух хороший всегда был, — переводился этот ответ никак иначе кроме «пошёл ты, Дима, нахуй». Не от Олежи, конечно — он таким не занимался, а от кого угодно другого. Дима тоже учился сам, и в очередной раз понял, что все его результаты, оказывается — полный пиздец, потому что словом кроме «пиздец» такой провал никак не назывался. И где их таких рожают, отличников-комсомольцев-абсолютников? Почему, когда в какой-то абстрактной очереди судьбы раздавали ум и талант, Дима стоял за пивом? Немногочисленными мозгами он понимал, что, вообще-то, сам виноват. Своими ведь руками все упражнения на развитие слуха пропускал — ну не в музыкалке же, сольфеджио не сдавать! А песенки можно играть и без этой заунывщины. И уже давно понятно, как в он этом моменте обосрался, а как начать исправлять — не знал, момент упущен. Да и честно говоря, Дима отдавал себе отчёт в том, что ничего, кроме наличия гитары, знания трёх блатных аккордов и тусовочного репертуара ему и не нужно, чтобы остаться в центре внимания. Ему, вообще-то, ничего кроме этого особо и не хотелось. Но каждый раз, когда Дима видел, что кто-то лучше него, в нём вспыхивала необоснованная зависть — свербило в области невозможной детской мечты стать рок-звездой. Понятно, конечно, что Дима нихуя не сделал для того, чтобы играть так же хорошо — те, кому он завидовал, наверное, тренировались по сто часов, пока Дима дурью маялся, но ощущалось это всегда как личное оскорбление — как будто его носом тыкают в то, что он чмо. Будто сам не знает. — Я бы сыграл, — смущённо вдруг добавил Олежа — Но у меня рука через гриф проходит, как бы я не пытался. Быть мёртвым очень неудобно, знаешь. Если до этого Диму только тыкали носом, сейчас — окунули всю рожу и держали, как в фильмах про бандитов, когда они кого-то топят. Олежа на бандита не тянет, но кто знает, какие у него ещё скрытые таланты? «Слава блять богу, что не сыграешь» — подумал Дима — но надеялся, что по нему не очень заметно, что он злорадствует. Если бы он услышал, как Олежа играет, а тем более, как поёт — вот он-то, наверное, не фальшивит — Дима бы не вывез, загнулся, окончательно потонул, убедился, как велик масштаб трагедии. Умом-то он понимал, что так думать, вообще-то, очень плохо и совсем не по-дружески, а поделать с собой ничего не мог и чувствовал себя неописуемым гандоном. Вслух Дима хохотнул для убедительности — мол, мне правда наплевать, и ничего не свербит, не жжёт грудь зависть. Глупость, конечно — себя-то не обманешь. — Ничего, — старательно изображая беспечность, протянул он — Как переродишься, покажешь. Олежа только печально улыбнулся, и Дима понял — он надавил на больное. И это почему-то на секунду заставило его почувствовать себя злостно лучше — теперь не одному ему так гадко. Иногда у него вообще появлялась отвратительная мысль — только иногда, конечно, в моменты, когда вспоминалось, что Олежа — сраный сын маминой подруги из анекдотов — что, наверное, хорошо, что он уже мёртвый Димин друг. Потому что если бы Олежа был живым — Дима бы померк на его фоне, а это — почти что «помер». Затерялся бы за чужим талантом, умом, эрудицией и полезностью. Олежу при жизни не так, чтобы хуесосили — просто оставляли в стороне — но будь у него хоть малость больше смелости, наглости, опыта… Впрочем, этого не было — и только так Дима не проигрывал совсем позорно всухую в этом незримом, одностороннем соревновании. Но разве же от этого легче? — Ага, — с горькой иронией отозвался Олежа — Тебе — первым делом. И отвернулся — может, чтобы Дима не видел его лица, может, обиделся на неосторожные слова — разбираться не было смысла. Извиняться не было смысла. И пытаться что-то сделать с собою — со слухом, с завистью, с тем, что Дима — гандон, тоже не было смысла. Поздно пить боржоми, когда почки отказали — со слухом, без зависти и не-гандоном надо было рождаться. А Дима не родился — не фортануло. И всё-таки, он хотел бы послушать — почему-то Диме живо представлялось, как Олежа своим звенящим, чуть ли не ультразвуковым голосом берёт верха, до которых Дима не долезал — должно было быть красиво. Может, когда-нибудь попозже получится. Когда день будет лучше, жизнь будет лучше, смерть будет лучше, сам Дима будет лучше. Но не сегодня. Сегодня он не вывезет — и Олежины ультразвуковые верха для Димы обернутся падением в каньон. Гитару переставили за шкаф — подальше от батареи и от греха. А ещё — потому что Олежа Диминого пения тоже не вывозил — это у них было совершенно взаимно.