Додомовское

***

      Я сижу за столом и рисую.       И вот, в очередной раз слышу, как о мою дверь со звоном разбивается тарелка. Я даже не вздрагиваю, лишь воровато оборачиваюсь и цокаю.       Отец с очередной телкой, которая развела истерику и грозится подраться с отцом.       Мне не нужно выходить, как пятилетнему и спрашивать их, что случилось. Я случился год назад.       Подумать только: когда-то давно, когда я был маленьким мальчиком, мама сказала, что разводится с отцом и больше не вернётся. Мир треснул, и его срочно надо было сшивать золотыми нитками, какие дать мне мог только отец, с которым я остался.       А вообще, опуская все эти сравнения, тогда моё сердце билось так быстро, что его услышал младший брат. Когда он подошёл и спросил что со мной, я накричал на него и пожелал смерти.       “Он не виноват”, – понял спустя года я. Но мне было так обидно, так больно и страшно, что я сорвался на нём. Сказал, что он мне не нужен.       И теперь я не то чтобы жалею об этом – я даже прощения не попросил – но чувствую себя от этого не сильно лучше.       А сейчас этот мелкий притащит мне сигарету из папиной заначки, пока наш папа разбирается с очередной бабой. Да, брат делает это из корыстных целей.       Но возможность попасться под горячую руку отца (даже если он с кем-то скандалит) была высокой.       Дверь открывают – в комнату проникает пустой и стеклянный женский голос ни о чём, потому что все женщины отца одинаковы – и закрывают.       Брат встаёт в три шага от коляски.       Я в свою очередь разворачиваюсь, бросая рисование своего семейного древа – задание на конкурс.       Чем я так учителям не понравился, что они разрешения на участие не спросили?       Младший протягивает сигарету.       Я шарюсь под столом и нахожу спички. Беру сигарету прямо в зубы, киваю на свою кровать и окно. Окно открывают, а брат залезает на кровать и оттуда помогает мне.       Я кое-как усадился и закурил, стараясь смотреть, чтобы дым уходил в окно.       Сигарета в зубах, не держу руками – запах и цвет на пальцах от сигарет не скроешь. Неровность моих зубов и щель между ними прекрасно подходят для таких трюков. Мне надо лишь приоткрыть рот с угла.       Теперь я крайне сосредоточенно смотрю в открытое окно и курю.       Трясу головой и пепел осыпается. Подо мной уже жестяная крышка.       Правую руку кладу к стене, не оглядываясь. Сначала согнув и соприкоснувшись кистью и предплечьем, а потом вытянув. Правой рукой с горем пополам прижимаюсь к стене спиной.       Братец прикладывается нежной детской щёчкой к внутренней стороне плеча. Предплечьем прижимаю мелкого к себе и, вроде как, обнимаю.       Он осторожно кладёт правую руку поверх мои рёбер. И в очередной раз пугается тому, как они хорошо ощущаются из-за моей худобы.       Его ладонь чуть-чуть касается моего бока. Свою левую руку я кладу поверх его кистью.       Голова брата сползает мне на грудь и я клянусь, что чувствую эту детскую улыбку.       Ничего так не обнадёживает человека, как поднятые вверх уголки детских губ.       Даже люди с трагичным прошлом поверят тому, что всё хорошо, а завтра вообще сбудется мечта всей жизни.       Мне от этого плохо. И нисколько не потому, что я бессердечный. Меня бьёт дрожь от того, что этого не будет и я лишь больше разочаруюсь в жизни.       Вспоминаю все цитаты из разряда: “Надежда – хлеб бедняков” и хочу хорошенько пореветь.       Однако я не подаю вида. Лишь молча продолжаю курить.       Наивность и смысл этой улыбки ещё долго будут хватать меня “пластилиновыми” лыжами за ноги…