Su corazón en sus labios

      Эймонд не был обычным священником. Его вера родилась не в любви, а в боли. Мир, полный греха, уродства и лжи, отвращал его с самого детства, и он выбрал церковь — как убежище от самого себя.       И вот теперь его вера трещала под тяжестью одной женщины.       Ведьма.              Она была не та, о ком шепчут на папертях, не злая старуха с кривыми пальцами. Она была тихой, тонкой, плавной, как дым костра на заре. Её глаза — не испуганные, не покорные — они смотрели в самую суть. Её голос звучал в нем не словами, а прикосновением под кожей.       И когда Эймонд увидел её впервые — на рынке, в толпе, на мгновение — его тело отреагировало быстрее, чем разум.       Он знал. Знал, что она ведьма. Знал, что должен донести. И всё же — не донёс. Эймонд винил себя. Молился. Истязал своё тело голодом и кнутом.       Но она приходила в его сны. И теперь... она пришла за ним.       По-настоящему.       Церковь дремала в удушливом, густом тумане ладана. Тёплый воск стекал с канделябров, оставляя тягучие капли, похожие на слёзы. В в этой вязкой темноте воздух казался жидким, тяжёлым — как вода, через которую приходилось пробираться каждому вздоху.       Лунный свет, дрожащий и робкий, скользил меж узких окон, заливался серебристой дымкой по каменным плитам пола, крался по ногам стоящих статуй, касался деревянных скамеек и замирал на коленях Эймонда.       Он стоял, молчал, весь напряженный, будто туго натянутый лук. Знал, что она здесь. Слышал её дыхание — мягкое, ровное, сладкое, как дыхание ночи, когда мир забывает про страх. Слышал, как её босые ступни шепчут по камню, тихо, как дыхание перед смертью. Чувствовал её запах — аромат нагретой кожи, трав, крови и чего-то ещё... древнего, несущего в себе зов забытой плоти. Она шла к нему, и каждый её шаг словно отзывался в его жилах ударами тугого барабана.       Шаг.       Густой, почти влажный шорох ткани о камень.       Шаг.       Тёплая волна, скользящая по его затылку, будто чужое дыхание обожгло самые потаенные уголки его сознания.       И прежде, чем разум успел дать команду телу, почувствовал её — тёплые, живые пальцы, замыкающиеся на его запястье с пугающей бережностью. Пальцы, в которых таилась сила древних заклятий, воля, не терпящая отказа. Эймонд вздрогнул всем телом — болезненно, судорожно, как раненое животное. Его руки дернулись — оттолкнуть, освободиться, вернуть себе веру. Но вместо этого он позволил ей быть.       — Отец... — её голос разлился по его коже, тяжёлой, томной дрожью. Голос был вибрацией, сладкой и невыносимой, прокладывающей дорожки огня под его рясой. — Я пришла исповедаться.       Пальцы ведьмы начали свой путь вверх — медленно, неотвратимо. Они будто вгрызались в его плоть, каждый миллиметр движения отзывался мукой и трепетом, пока её прикосновение не достигло его плеча.       Эймонд судорожно глотнул горячий воздух, в котором смешались ладан, воск, пот и что-то ещё — тяжёлое, древнее, будто сама земля истекала из стен.       Он хотел молиться.       Он пытался.       Но губы его были распахнуты для дыхания, рваного, сиплого. Его грудь вздымалась, не успевая наполниться. Его тело выдавало его, предавало, изнывало под её лёгкими, но несущими разрушение движениями.       Она скользнула пальцами под ткань сутаны. Нагрела его кожу одним лишь прикосновением. Пальцы её были влажными, горячими, плотными, как сама жизнь. Как жажда.       Когда её ладонь легла ему на грудь — тепло, уверенно, властно — Эймонд почувствовал, как бешено заколотилось сердце, словно желая вырваться наружу.       — Я знаю, кто ты, — выдохнул он, но голос его был сдавленным хрипом, лишённым достоинства. Голос падения.       Ведьма улыбнулась — он не видел этого, он почувствовал. Как кожу пронизал холодный ток предчувствия.       Её губы — влажные, дрожащие — коснулись его подбородка. Её дыхание обожгло его шею. Она скользила по нему, будто собирая его страх, его вину, его плоть — всю. Эймонд сжал её запястья. Сжал крепко, с силой, до боли. Он хотел остановить её. Хотел. Но, стиснув её руки, притянул к себе ещё ближе, словно утопающий хватается за свой якорь.       Их тела встретились — глухо, тяжело, как удар сердца.       Ткань сутаны сминается между ними, липнет к вспотевшей коже, скользит и рвётся на молекулы под их жаром.       Её бедро прижалось к его бедру. Тёплое, живое, обжигающее.       Её ладонь, медленно, с жгучим упорством, скользила вдоль его живота, тянула его к ней, разрушая последние остатки разума.       И тогда Эймонд поцеловал её.       Поцелуй был жадным, тяжёлым, как первый глоток воды после долгой смерти. Их рты слились, их дыхание смешалось, превратившись в одно непрерывное биение жизни.       Её пальцы скользнули вверх по его затылку, стянули волосы, потянули вниз — требовательно, властно. Эймонд поддался, как дерево гнётся под ураганом.       Она прошлась губами по его лицу — по щеке, по дрожащему в беззвучной молитве рту, по его горлу, где бился безумный пульс.       Её платье соскальзывало с плеч, скользя между ними, как тёплый, живой шелк. Эймонд тянулся к ней вслепую, всей кожей, каждым дрожащим нервом. Их тела сплелись, сбившись с ритма, в диком, бессвязном порыве — словно последние два огонька в гибнущем мире.       Её ногти вонзились в его плечи. Он втянул её ближе, без остатка, до боли в костях, до срыва дыхания. Их движения были резкими, жадными, полными мучительной нужды — не любви, но жажды, глубокой, древней, как сама кровь.       Она впивалась в его губы, затем в его шею, словно хотела выпить его до капли. А Эймонд позволял. Всё позволял.       Её волосы били его по лицу, спутанные, живые, пахнущие дождём и дымом. Когда её ладонь нашла его сердце — прижала, навязала ему свой ритм — Эймонд понял, что уже не его оно.       И в тот момент, когда она медленно, ласково, без капли боли вырвала его сердце из груди — он только улыбнулся.       Он видел, как она поднесла сердце к губам. Как капли крови текли по её запястьям, оставляя следы на бледной коже.       И когда она сделала первый укус, небо содрогнулось. Луна качнулась на невидимой оси.       Эймонд рухнул на колени.       Его дыхание вырвалось рваным шёпотом, последний стук сердца отозвался в пустоте.       И в этом последнем вздохе не было ни молитвы, ни прощения, ни надежды.       Только покорность.       И сладкая, неизбежная гибель.