Покажи мне любовь

      Дом оживал всякий раз, когда на его пороге с ехидной и широкой улыбкой возникала тетя Лино. В отличие от матери — сдержанной и слегка надменной Хенджин, — её сестра всегда была в приподнятом настроении, отпускала шутки сомнительного содержания, и открыто, в голос хохотала, невзначай откидывая голову, и пряди ее шелковых каштановых волос рассыпались водопадом по плечам. В свои тридцать три она оставалась такой же яркой и заметной, шумной, немного чокнутой — в хорошем смысле, и была центром внимания всех в радиусе нескольких метров. Белая кожа без изъянов и практически без морщин — мелкая паутинка являла себя, только когда улыбка расцветала на лице, образовываясь в уголках больших, как у испуганного олененка, глаз.       Но этим утром тетя явилась без предупреждения, а такое бывало практически никогда на памяти Чана, и это явно взволновало Хенджин не на шутку. Вместо обычно холодного и сухого приветствия в стиле английской аристократии мать крепко обняла сестру, почти что задушив в объятьях. Чан робко выглянул из-за дверного проема, вышел, оперевшись на него плечом, и наблюдал то, чего раньше никогда не видел — Минхо плакала. Тихо, и так по-детски, почти навзрыд, уткнувшись куда-то в шею сестры. За свои семнадцать лет он увидел тетю впервые чем-то огорченной настолько сильно, и это откликнулось тупой болью где-то под ребрами. Он тоже хотел подойти ближе, чтобы утешить, обнять. Она всегда пахла волшебно — карамелью, и Чан сам не заметил, как прикрыл на мгновение глаза, вдыхая заполнивший прихожую аромат.       — Ох, Чанни, — словно опомнившись, тетя шмыгнула носом и потерла покрасневшие и опухшие от слез глаза, — я тебя не заметила.       Он почему-то почувствовал себя максимально неловко — словно его застукала мать за просмотром чего-то непристойного. Чан рефлекторно сгорбился, стараясь быть ниже и незаметнее, нахмурился и сложил руки на груди, пока уши горели огнем. Он хотел и не хотел ее внимания одинаково сильно, не совсем разбираясь в природе чувств, что питал к ней.       — Привет, тетя, — кашлянул в кулак, неловко кивнул, поджимая губы и отводя взгляд в сторону, туда, где стоял багаж из двух чемоданов и спортивной сумки.       — Так, ты — к себе в комнату, — скомандовала мать, указывая в сторону сгорающего от стыда сына наманикюренным пальцем, а ты — на кухню. Насчет вещей сейчас распоряжусь.       В этом была вся Хенджин — решала проблемы с пугающей хладнокровностью, гордо поднятой головой, и не оставляя ни единого шанса на возражения. В этом смысле они с отцом — добросердечным весельчаком и отчасти раздолбаем, составляли восхитительный тандем. Но сегодня захотелось бунта, и Чан решительно отрезал: — Нет.       Аккуратные, идеальной толщины и пропорций брови матери взметнулись вверх на идеально гладкий лоб. Ей однозначно пришлась не по нраву такая вольность отпрыска, но сегодня все было иначе. Взгляд карих глаз смягчился, а рука поддерживающе сжалась на плече младшей сестры.       — Хорошо, — голос, будто арктический лед, не предвещал ничего хорошего. — Все на кухню, пить чай. Или соджу, уж не знаю, что здесь поможет лучше.       — Чай, — откликнулась тихо Минхо, не отнимая ласкового взгляда от Чана. И у него в животе разлилось приятное, трепетное тепло предвкушения оттого, что тетя задержится в их доме чуть дольше, чем на ночь.       Причиной столько резкого появления родственницы стала банальная до зубовного скрежета история о том, как «этот козел меня просто бросил», рассказанная за тремя початыми чайниками с заваркой. Тетя больше не плакала, только часто курила под недовольным, но снисходительным взглядом матери — в доме вообще были запрещены подобные вольности, но младшей сестре Хенджин прощала если не все, то многое. Тем более что такое происходило впервые.       Все время, пока тетя изливала душу, сопровождая рассказ отменным потоком непристойных выражений, от которых лицо Хенджин иногда перекашивалось — тетя частенько говорила, что у сестры лицо с субтитрами, Чан не мог отделаться от естественной потребности защитить Минхо любой ценой, но со стороны это выглядело бы нелепо — мальчишка, ввязывающийся в неприятности ради взрослой женщины, которая к тому же ему не принадлежит и никогда не будет. Ему было ненавистно ощущение его не всемогущества в подобных ситуациях — привыкший к победам, он болезненно воспринимал возможное поражение, но, кажется, здесь проигрывал при любых раскладах.       Все, что он мог сейчас — молча стискивать руки в кулаки и услужливо разливать чай по чашкам, пока «взрослые решали свои проблемы» пустыми разговорами. Минхо украдкой поглядывала на племянника и отводила глаза в ту же секунду, стоило их взглядам встретиться. Но смотреть не переставала, и это будило в Чане закопанные где-то глубоко под кожей чувства. Те, которые никто не осмеливался озвучить, и которых он боялся сам, зная, насколько они неправильны. — Можешь оставаться, сколько потребуется, мой дом — это твой дом, — подытожила Хенджин, вставая со стула и давая тем самым, понять, что светские беседы окончены.       — Спасибо, сестренка, — Минхо улыбнулась, поджав губы, и уткнулась взглядом в кружку с чаем.       — Чан~и, побудь с тетей, пока я улажу вопрос с гостевой комнатой, — мать с нарочитой серьезностью взглянула на него сверху вниз, отчего волна негодования прошила позвоночник, будто электрическим током, но Чан выстоял этот повелительный тон и взгляд с присущим их отношениям молчаливым согласием, лишь едва кивнув. — И сними, наконец эту кепку, моветон — ходить в помещении в головных уборах.       — Окей, ма, — он послушно снял черную бейсболку, надетую козырьком назад, и с нескрываемым раздражением кинул перед собой, отчего та проскользила по столу и остановилась аккурат у руки Минхо.- Так намного лучше, — взгляд Хенджин смягчился, и она по-настоящему, ласково потрепала сына по кучерявой макушке. Чан не сдержался и закатил глаза, громко простонав:       — Ну все, все, я понял, ма.       — Не скучайте, — прощебетала мать, и легкой, грациозной походкой направилась из кухни, цокая каблуками.       — Такая она заноза в жопе, конечно, да? — хмыкнула Минхо, до того хранившая почти гробовое молчание. Звук ее голоса показался ангельской песней, лучшей мелодией и действовал на Чана, как вода из ледяного родника.       Он улыбнулся в ответ, протянул руку — жест вышел естественным и инстинктивным, накрывая ее ладонь своей. Минхо вздрогнула, но не убрала руку, кончики ее ушей покраснели, и она тряхнула головой, будто смахивала осыпавшуюся штукатурку. — Ты тоже от нее недалеко ушел, маленький принц.       От этого прозвища, сказанного на грани слышимости, сердце Чана сделало кульбит и ухнуло в желудок. Он сжал ее ладонь крепче.       — Родственников не выбирают, — с улыбкой произнес он.       — Но от этого как будто не легче, — ответила Минхо, грустно ухмыльнувшись. — Как дела в школе? Девчонку завел?       — Ой, нет, ну только не это, — Чан цокнул языком, убирая руку, и запустил в свои растрепавшиеся и выглядящее, как гнездо волосы. — Девчонки нет, в школе все ок. Теннис по расписанию, — он принялся обкусывать нижнюю губу, в попытках не сболтнуть лишнего. Сейчас все его расспросы казались лишними, хотелось просто помолчать вдвоем. Он всегда расслаблялся в компании тети, знал и чувствовал, что может рассказать ей обо всем и встретит только понимание и поддержку. Сейчас же он был поглощен ее неприятностями на личном фронте, и испытывал двоякие чувства: раздражение и неподдельное любопытство, зудящее, как укус насекомого, который нужно было обязательно почесать. Пусть это бы и принесло облегчение всего на миг, а затем снова сменилось бы дискомфортом.       — Все настолько хреново? — Чан приосанился и сложил руки на груди, невольно став при этом точной копией отца, желавшего если не поболтать по душам, то хотя бы назидательно рассказать о необходимости хорошего образования и достойного воспитания. У него вообще дела обстояли плохо, когда это касалось чего-то, что не банковские термины и операции с валютой, но он старался, и Чан это ценил.       — Ну, — тетя помедлила и придвинулась ближе к столу, уложив подбородок на изящные кисти, — он вышвырнул меня из дома, когда я призналась ему кое в чем.       Чан ловил каждое ее слово так, будто уставший и иссушенный жаждой путник в одинокой пустыне, воду из внезапно появившегося оазиса. Слева за ребрами, неприятно кольнуло. Ему казалось, что он знает правду, еще до того, как тетя откроет рот, но никто не осмелился бы произнести её вслух, и недосказанность осядет между ними, как пыль от старого ковра, который вынесли на сезонную чистку после долгого нахождения в библиотеке. И все же, несмотря на возможную необратимость сказанного в первую очередь, чтобы ложь остудила его пыл, сделала все проще и вычеркнула эту глупую мысль из его головы, он робко спросил:       — И что ты ему сказала?       В миг тишины в комнате как будто включили отопительный котёл на всю мощность — щеки тети порозовели, на лбу проступила испарина, губы поджались, и их уголки опустились, взгляд карих глаз потеплел, но наполнился такой тоской, и Чан уже пожалел, что ляпнул что-то не то.       — Что, как и родственников, мы не выбираем, кого нам любить.       С этими словами она молча встала, натянула рукава своего вязаного бежевого кардигана на самые фаланги пальцев, и, глядя куда-то вперед, устало сказала:       — Прости, маленький принц, мне нужно проветрить голову, пойду прогуляюсь.

***

      День тянулся предательски медленно, а решивший отвлечь себя учебными заданиями Чан, то и дело бросал взгляд на стрелки часов, оглушительно тикавшие в комнате.       К ужину тетя не появилась, но мать с присущей ей дипломатичностью объявила семье, что Минхо «нужно побыть с мыслями наедине, и нечего ее тревожить по пустякам», бросив на Чана испепеляющий взгляд, будто что-то могла слышать или знать из сегодняшнего разговора. Не выдержав безмолвного прессинга от Хенджин, он уткнулся в тарелку, бездумно вороша зелень со стручковой фасолью, которые на вкус оказалась такой же пластиковой, как и на вид. Отцу, судя по всему, тоже не пришлось по вкусу все это «унылое питание», как он по секрету когда-то признался сыну, когда тот застал его ночью у холодильника, заедающего растительную пищу неправильной, но очень вкусной свиной грудинкой, сдобренной острым соусом чили.       Поэтому когда Чан спустился уже после официального отхода ко сну в их доме, он ожидал там увидеть уплетающего за обе щеки отца, но никак не Минхо. Она сидела на полу, прислонившись спиной к дверце серебристого холодильника и вытянув стройные ноги, будто поломанная кукла, и безучастно смотрела вперед, ковыряя длинной десертной ложкой шоколадное мороженое из банки. Чан зачарованно следил за тем, как красив ее профиль в тусклом свете лампочек от вытяжки над варочной панелью, как двигаются её губы — вздернутая верхняя запачкалась, и он вязко сглотнул, стараясь не дышать даже, призраком стоя в дверном проеме, спрятанный под покровом уютной темноты. Его пугало уже то, что он чувствует соблазн коснуться ее губ своими, хочет сделать все, чтобы она снова улыбнулась, как раньше. Минхо облизнулась, словно кошка, и с тихим выдохом отправила очередную порцию лакомства в рот, запрокинув голову и обнажая изящную шею. Щеки жгло огнем, а внутри расцветало тепло при виде того, какой восхитительно-уязвимой выглядела тетя, сидя на полу кухни в его доме.       Тонкая ткань ее майки и шорт как будто совершенно не оставляла простора для фантазии, плотно облегая фигуру, подчеркивая каждый скромный, но такой манящий изгиб тела. Он знал, что все происходящее неправильно, но не мог остановиться смотреть, укрытый тьмой от ее взгляда. Но, словно почувствовав чужое присутствие, Минхо повернула голову прямо туда, где стоял Чан, и подняла взгляд, поймав его с поличным. Молчание между ними осязалось почти физически, а наэлектризованный воздух чуть не искрился на кончиках пальцев.       — Хочешь?       Вопрос, заданный вслух, застал Чана врасплох, но скрываться уже не было никакого смысла, и он вышел под тусклый свет кухни. Он неловко потоптался, переступая с ноги на ногу, и вмиг зарделся с новой силой, обнаружив, что стоит босиком, в одних пижамных штанах. Ему могло показаться, но тетя заинтересованно разглядывала его в ответ и совершенно не стеснялась этого.       — Все время забываю, что тебе уже давно не пять, — пробурчала она, прочищая горло, когда ее взгляд остановился чуть ниже резинки штанов.       — Ну, да, — пробубнил Чан в ответ, направляясь к холодильнику. Уже на подходе он обнаружил, что по другую руку от Минхо стояла початая бутылка виски, и тут же пожалел о том, что вообще спустился. Внутри взбунтовались и гнев на того, кто посмел обидеть её, и не к месту появившееся желание опекать и оберегать, сделать все возможное, чтобы Минхо могла начать снова жить, не запивая свои горести алкоголем.       Он перешагнул через ее ноги, стараясь игнорировать то, как неприлично высоко задралась ткань шортиков, обнажая широкие бедра, и наклонился, поднимая бутылку.        — Думаю, мороженое должно справиться лучше, — и под протестующий стон открыл дверцу, убирая виски на место.       — Дай мне просто, — она взглянула на племянника снизу вверх и замолчала.       — Просто напиться в одиночестве? — мягкая улыбка невольно прилипла к лицу.       — Подвинься, — он без приглашения уселся рядом, оказываясь с ней плечом к плечу. Тепло её кожи обожгло так сильно, что он стиснул челюсть, злясь на совсем не вовремя разбушевавшиеся гормоны, черт бы их побрал. В нос ударил знакомый запах карамели, и сердце зашлось от восторга, но Чан изо всех сил старался контролировать все то, что происходило в его мыслях. В попытке перевести тему, он просил:       — Это ты все в одно лицо уговорила? — кивнул в сторону опустевшей наполовину банки с мороженым.       — Ну, я же спросила — хочешь? — тетя повернула лицо, и блестящими от выпитого, как Чану хотелось думать, глазами посмотрела на него, отправляя в рот еще одну порцию десерта, чуть задев ложкой свою чертову верхнюю губу, на которой снова задержалась шоколадная капля. Чтобы не вытереть её большим пальцем, медленно обведя подушечкой, останавливаясь и надавливая на нижнюю, он подтянул колени к груди и сжал руки в кулаки, надеясь, что этот жест останется незамеченным. Вместо этого он с трудом сглотнул, и совершенно серьезно сказал:       — У тебя мороженое на губе.       — А, правда? — она искренне удивилась, будто и впрямь не знала, и снова облизнулась, отставила банку в сторону и уставилась на Чана, точно пыталась что-то выискать на его лице. — Ты заметно подрос, вон какие ручищи, — её прохладная рука, в которой она держала мороженое, коснулась вмиг напрягшегося предплечья и поднялась к плечу, почти любовно огладила и опустилась к кисти, едва сжимая.       — Наконец-то полюбил спорт, — Чан прокашлялся, — теннис. Мать настояла. Бокс ей не очень по душе.       — Маленькому принцу — королевский спорт, да? — рука Минхо так и покоилась на его запястье, невзначай поглаживая.       — Я не маленький, и, знаешь, уже очень поздно, — он сквозь зубы втянул воздух, когда пальцы тети вдруг оказались на его подбородке, приподнимая нежно, но требовательно. Он поднял глаза и обратил свой взгляд на ее губы, на долю секунды, оказавшиеся слишком близко, что не ускользнуло от Минхо. Атмосфера на кухне сгустилась, словно гонимые ветром грозовые тучи перед тем, как обрушится на землю ливнем, а Чан, кажется, даже дышать перестал. Все повторилось, только с точностью до наоборот. Непрошенные, запрятанные в потайные уголки души воспоминания пронеслись перед мысленным взором, как кадры киноленты.       Ему в тот день исполнилось шестнадцать, стоял на удивление жаркий октябрь, и праздник решено было провести во внутреннем дворе, с белыми шатрами, походящими на шарики пломбира, множеством гостей, большинство из которых именинник видел впервые, но мать любила пышные приемы, а отказ не принимался. Шампанское в тот день текло рекой, а вдохновлённая успехом мероприятия Хенджин купалась в лучах внимания и комплиментов от приглашенных, которые уже через десять минут забыли о причине торжества. Впрочем, тогда Чана отсутствие контроля и полная свобода действий совершенно точно устраивали, как и количество алкоголя, который он с радостью вливал в себя бокал за бокалом. Счастье длилось недолго, и уже когда он приканчивал пятый или шестой почти что залпом, земля начала уходить из-под ног, а разноцветный мир кружился слишком быстро.       Опомнился он уже, когда руки Минхо ласково умывали его лицо, ерошили кудрявые волосы и хлопали по щекам.       Чан сидел на бортике ванны у себя в комнате, и мог руку дать на отсечение, что попал сюда не иначе как по волшебству. Вода шуршала слишком громко, и он зажмурился, болезненно простонав.       — Нет, тебе однозначно пять, а не шестнадцать, — тетя, одетая в сиреневый шелковый брючный костюм, напоминавший пижаму, стояла напротив, уперев руки в бока. С её ладоней все еще капала вода, и Чан, медленно моргая, уставился на округлые бедра, которые маячили перед лицом. Мир все еще немного покачивало, поэтому он не рискнул отпустить ванну, используя ее как якорь.        — Ты меня притащила сюда? — заплетающийся язык стал неповоротливым и ленивым, Чан провел им по внутренней стороне щеки, как делал обычно, когда о чем-то крепко задумывался.       — Да, и ты тяжелый, как кабан, кстати, — Минхо рассмеялась, еще раз оглядывая племянника, выглядевшего как собака, которую унесло ураганом.       — Спасибо, — промямлил он. — Мать в бешенстве?       — Она не хватится, не переживай, тусуется с друзьями твоего папочки Джи — какие-то там банкиры из страны Лимонии с планеты Жопа, — она снова хохотнула над собственной шуткой. — Ты вот выглядишь примерно так же, как они — коренной житель. — Ну-ка, — она наклонилась, и рецепторы наполнились запахом карамели, а взгляд упал прямо в треугольный глубокий вырез, явивший восхитительную по своей природе картину — кружевной черный бюстгальтер мягко обтягивал и приподнимал два молочного цвета полушария грудей.       — Эй, куда ты там уставился, алкаш мелкий, — возмутилась Минхо, проследив за взглядом племянника, и тут же покраснела. Как настоящая девчонка. Нет, не в смысле, что она не была ею, а прямо превратилась в свеклу, будто его одноклассницы, случайно показавшие на уроках физкультуры немного больше, чем того требовали упражнения, но ничего не предпринимала, чтобы эта сцена прекратилась. Чана это позабавило и даже не на шутку завело, и виной тому, он полагал, было только количество бурлящих в нем пузырьков шампанского.       — Нравится вид? — ее голос стал тихим и разливался сладкой карамелью, которой она пахла.       — Прямо сейчас, да, — Чан медленно моргнул, поднял глаза и встретился с Минхо взглядами. Она казалась еще красивее, чем обычно: раскрасневшаяся, смущенная, но решительная, не боящаяся ничего, с кривой ухмылкой, игравших на губах; ее серьги — массивные, унизанные жемчужинами разных форм и размеров игриво покачивались при каждом движении. Как и ее грудь.       Чан сам не понял, как и откуда в нем появилась такая наглая решимость, но он ловко схватил Минхо за талию одной рукой и придвинул ближе, так что она оказалась зажатой между его ног. Её грудь, подпрыгнувшая у самого его лица, маняще открылась из-под распахнувшегося жакета, и Чан почти что удовлетворенно зарычал. Минхо не сопротивлялась, лишь приоткрыла губы, мелко и прерывисто дыша, и ощутимо подрагивала под его напором.       — Чан~и, — тихо позвала она, обращая все его внимание на свое лицо, где привлекательным прицелом алели ее губы.       — Да, тетя? — его рука уже бесстыдно двигалась вверх, обводя изгибы ее фигуры, большой палец задержался под грудью, прямо у границы ткани белья.       — Чертов маленький принц, — прошипела она, будто дикая кошка, выгибаясь, — мать плохо учила тебя сраным королевским манерам.        — Клал я на эти манеры, если честно, — он улыбнулся одной из своих самых обворожительных улыбок, от которых одноклассницы, прикрываясь учебниками, смущенно хихикали. — А ты вроде и не против, — его палец двинулся вверх, приподнимая кружевную ткань, осторожно поглаживая нежную кожу. Мир перестал кружиться, а Минхо стала его якорем, удерживающим штормящий разум. Тепло её тела ощущалось таким нереальным, будто мираж в пустыне, и Чан ухмыльнулся собственным мыслям.       — Ведь это все не по-настоящему, я на самом деле сплю, да? Где-то на заднем дворе, пьяный вдрызг.       — Тогда пусть тебе снится самый сладкий сон, мой маленький принц, — произнесла она с придыханием, когда рука парня забралась под лиф, накрывая грудь целиком, несильно, но ощутимо сжимая в ладони.        Чан вскочил на ноги, будто только на это и экономил все силы, и, не думая ни секунды, припечатал губы Минхо своими. Он до этого дня и не целовался-то толком, поэтому сам испугался собственной прыти, граничащей с безумием, но вопреки ожиданию, что его сейчас оттолкнут и пошлют куда подальше, рот Минхо приглашающе распахнулся, а тёплый язык нерешительно коснулся его собственного. Голова снова потяжелела и «поплыла», но он не в силах был отодвинуться, лишь крепко прижимал податливое и горячее тело Минхо к своему, целовал ее, как мог — он был все же сообразительным парнем, который быстро схватывал налету.       Потом его долго и обильно тошнило, пока Минхо так же ласково и заботливо держала его голову над унитазом, тихо посмеиваясь.       — С днем рождения, дурачок, — она гладила его кудри до тех пор, пока он не провалился в настоящий хмельной сон уже у себя на кровати, одетый в дизайнерский костюм.       Об этом они больше никогда не разговаривали, да и случая не представлялось: с наступлением утра Минхо испарилась, упорхнув в очередную командировку — тетя была антропологом, — как сухо сообщила мать, «куда-то в ЮАР». Запах карамели исчез, будто ничего не было вовсе, а Чан решил, что случившееся — просто больная игра его нетрезвого воображения, и тетя никогда бы себе такого не позволила, разве что назвать дурачком. Но сейчас, сидя рядом с ней на полу кухни, Чан отчетливо вспомнил вкус ее губ. И это было невыносимо. А она была пьяна и подавлена. И вместо того, чтобы эгоистично впиться в ее прохладные после мороженого губы, ощутив на языке вкус виски и шоколада, он сказал:       — Иди сюда, — выпрямив ноги, Чан потянул Минхо на себя и уложил на бедра. Она не сопротивлялась. Просунула руку под его колени, обвившись тонкой лианой, и потерлась щекой о ткань пижамных штанов, отчего сердце зашлось немыслимым ритмом и, видит Бог, Чан старался не думать ни о чем другом, кроме того, что он просто побудет с ней рядом.       — Никогда не взрослей, милый, взрослая жизнь — это отстой, — сонным голосом произнесла тетя, легко и ласково поглаживая его правое бедро. Он запустил руку в ее волосы, спутанные, но все еще блестящие и струящиеся между пальцев, играясь с ними, как с водой в фонтане в саду. Дыхание тети успокаивалось и становилось тише, в отличие от мыслей, бурным потоком несущихся в голове Чана.       Они просидели так некоторое время, пока Чан сам не задремал, откинув голову на дверцу холодильника. Проснулся он от лёгкой щекотки — чужие пальцы, осторожно касались его нижней губы, чертя хаотичные маленькие круги. Остатки сна тут же стряхнуло, как пепел с тлеющей сигареты. Чан опустил взгляд вниз, где лежала голова Минхо. Её лицо не выражало практически ничего, но даже в бледном свете от вытяжки он мог заметить, как расширились ее зрачки, сделав глаза по-настоящему черными. Она точно знала чего хотела. Хотела, чтобы он проснулся, чтобы поймал её с поличным, чтобы понял суть их утреннего разговора. И ему не нужно было никаких разъяснений — в кромешной тишине уютной ночи, когда они были самими собой, без навязанных ярлыков и условностей, когда могли без страха дать волю чувствам, он решил пойти на поводу у них. Мягко перехватив узкое запястье, он взял руку Минхо и приложил подушечки каждого из ее пальцев к губам, медленно и чувственно целуя их по очереди.       От его взгляда не ускользнуло то, что под тонкой тетиной майкой в ту же минуту вырисовались две соблазнительные горошины. Поясницу обдало жаром, и тепло ринулось вниз, под резинку пижамных штанов. Глаза Минхо жадно наблюдали за происходящим, она задышала чаще, бессловно поощряя действия Чана, а затем она просто и коротко попросила:       — Поцелуй меня.       Не дождавшись ответа, ловко поднялась только лишь для того, чтобы усесться на него верхом. Когда их лица встретились, а носы соприкоснулись, Чан понял, что совершенно пропал. Сошел с ума, рехнулся, стал заложником не только ее бёдер, стиснувших его, но и ринулся в бездну того, что было совершенно, абсолютно неприемлемым в большинстве развитых государств и обществ, но ее тихая просьба была единственным моральным ориентиром. Она — была началом и концом. Его молитвой самым темным богам, которые принимали кровавые жертвы, а платой за счастье становилась смерть одного из страждущих. Но как же, черт возьми, ему было плевать, когда он ощутил её руки на своей шее, призывающее к ласке тело, прижатое к его, её тёплую кожу, источающую запах безумия с нотками карамели. Все это было слишком. Слишком желанным. Слишком запретным и неправильным, но честным.       Чан ласково провел по изгибу ее шеи ладонью, останавливаясь на мгновение, только чтобы заглянуть в бездонную пропасть с именем Минхо, наклонился, сокращая и без того несуществующее между ними расстояние, и вдохнул ее запах, забивая им лёгкие, чтобы закружилась голова. Губы встретились легко и непринуждённо, словно бы делали это каждый раз. Её язык юрко проник в его рот, и вкус пьянящего шоколада ударил по рецепторам так ярко и впечатляюще, что Чан несдержанно простонал в поцелуй. Ему совсем не хотелось анализировать происходщее, и он старался засунуть мысли, что тетя махнула лишнего с алкоголем, куда-то на задворки сознания. Сейчас важным было лишь то, что Минхо тянулась за новыми поцелуями, прижимаясь бедрами, и плавно покачивалась так, что у Чана перехватывало дыхание от каждого движения. Окрепшая плоть под тканью штанов болезненно пульсировала, требуя разрядки, но эту черту было бы непозволительно перейти, сидя у холодильника на полу кухни, в доме его родителей, так ведь?       Поцелуй становился более откровенным, глубоким, чувственным, губы горели огнем с каждым новым раундом, а руки становились смелее. Минхо обхватила его плечи, которые, кажется, были так сильно напряжены, что Чан с тихим вздохом откинул голову на дверцу холодильника, по шее тут же вихрем пронеслись влажные поцелуи, и едва слышимый шепот у самого уха: «Красивый маленький принц». Это было слишком: её тёплый рот на дернувшемся кадыке, упругая маленькая грудь, трущаяся о его обнаженную кожу через ткань майки, сильные бёдра, жадно оседлавшие его, плавные покачивания, и немыслимый жар там, где соприкасались их тела.       Ласка, с которой Минхо обращалась с ним, сводили с ума, прерывистые вдохи щекотали щёку, ее пальцы не прекращая гладили его волосы на затылке, и хватка иногда усиливалась, ровно в те моменты, когда движения ее становились интенсивнее, увереннее. Пульс бился в его висках, почти оглушая, Чан потянулся за новым поцелуем, который был совершенно лишен стыда и опасений, что происходящее сейчас — за рамками норм. Минхо лишь улыбнулась, коснулась языком его нижней губы и слегка прикусила зубами. Руки Чана уже блуждали по спине, пояснице и заднице тети, направляя и подталкивая ее к тому, чего требовал зов плоти.       До этого дня он никогда еще не заходил так далеко в отношениях с девчонками, несмотря на внешнюю привлекательность и вообще славу эдакого похитителя сердец старшеклассниц. Только сейчас все встало на свои места — причина, по которой его не тянуло залезть под юбку кому-то еще, сидела на нем верхом, прижималась всем телом и тихо постанывала так, что сердце выпрыгивало куда-то к глотке.       Он думал о ней так много раз, с тех пор как случился их первый поцелуй, невыдуманный, как ему казалось тогда, который никогда не был хмельным миражом. Ему не померещился этот загорающийся хищный огонек в глазах Минхо каждый раз, когда их взгляды встречались дольше, чем мимолетное мгновение. В глубине души он всегда знал чего хотел. С кем хотел всего. Не вовремя отвлекшегося на мысли Чана опрокинула реальность — Минхо, озорно взглянув на него из-под трепещущих густых ресниц, взяла его за руку и направила пальцы в свой рот.       — Да чтоб тебя, — вырвалось из его груди жестким, горячим выдохом. В ответ она тихо рассмеялась, и в мире не осталось ничего, кроме ее влажных, распухших от поцелуев губ, меж которых пропадали его указательный и средний пальцы. Теплый язык прошелся по ним, и Чану подумалось, что он готов кончить прямо сейчас. Стиснув челюсти до боли, он убрал вторую руку с ее бедра и вцепился в прохладный камень, которым был выложен пол.       — О боже, малыш, — она увидела, и совершенно точно почувствовала, что делала с ним прямо сейчас, как сильно его тело реагировало на ее движения. — Я помогу тебе, милый.       Чан простонал сквозь стиснутые зубы. Не сводя глаз с его напряженного лица, Минхо опустила его руку между своих ног и теперь направляла пальцы, помогая найти нужный ритм и интенсивность прикосновений сквозь пропитанную её желанием ткань пижамных шорт. Вторая её рука уже бесстыдно оттягивала резинку его штанов, и время будто замерло в моменте, когда они понимали друг друга без слов, слепо следуя инстинктам и захлестнувшему обоих водовороту чувств. Ощутив тепло её руки и крепко обхвативших плоть пальцев, Чан непроизвольно дернулся бедрами навстречу. Воздух застрял в легких, он старался сосредоточиться, чтобы просто продержаться чуть дольше, знать и чувствовать ее наслаждение, которому она неминуемо приближалась — его пальцы с удвоенным усердием трудились, не прекращая двигаться ни на секунду, Минхо слегка откинулась, прогнувшись в пояснице, облизывала губы и мелко дрожала, задыхаясь, когда Чан задевал особенно чувствительное местечко. Он не думал, что женщина может быть еще прекраснее, чем Минхо, но он снова ошибался. Видеть её такой — податливой, чувственной, соблазнительной, даже когда она не старалась таковой быть, плывущей по волнам удовольствия — все, что когда-либо рисовало его возбужденное сознание в фантазиях, не шло ни в какое сравнение с тем, что его глаза видели прямо сейчас.       — Я очень, очень близко, — она взглянула него мутными от дымки похоти глазами, ласково провела рукой по его щеке, поощряя, зажмурилась и, напрягаясь всем телом, сосредотачиваясь на собственных ощущениях, отчего по спине Чана побежали мурашки — он имел непосредственное отношение к её удовольствию, и осознание было подобно взрыву праздничного фейерверка. Ее кулак не переставал двигаться в самом правильном из возможных ритмов, скользил по всей длине, приближая неминуемую кульминацию.       — Боже, не останавливайся, — прошептал Чан, до боли прикусывая нижнюю губу и падая в блаженное забытье, в то время как Минхо прижала его ладонь к себе ближе, и, содрогнувшись, вцепилась пальцами ему в грудь, будто пыталась найти хоть какую-то опору, чтобы не упасть. И черт возьми, как же сладко она простонала его имя! Её губы приоткрылись, графичные брови сдвинулись к переносице, делая выражения лица Минхо будто застывшим в молитве. Она была такой красивой, безумной, беззащитной, и принадлежала ему. Это было тем моментом, который никогда бы в жизни Чан не променял ни на один даже самый развязный пьяный поцелуй с девчонкой из школы. Он кончил следом — ярко, — так как никогда раньше. Живот окропился теплыми каплями, и Чан на секунду вздрогнул, осознав, что они все еще находились на полу кухни. Минхо все еще сидела на нем верхом, переживая свой пик удовольствия, раскрасневшаяся и слегка взлохмаченная, но на ее губах играла довольная полуулыбка. Им не нужно было произносить что-то вслух, чтобы понять чувства друг друга. Чувства друг к другу. Пусть они и не были выражены в возвышенных признаниях и клятвах — у них был иной путь.       — Иди ко мне, — Чан обхватил Минхо за талию, притягивая к себе, совершенно не беспокоясь о том, что на их одежде останутся следы совместного безумия, и впился в ее губы — знакомые, мягкие и до головокружения сладкие, своими. Она рассмеялась в поцелуй — совсем как девчонка, которую застукали за чем-то неприличным, впрочем, ею она и была, и ответила с тем же пылом. Минхо гладила его щеки, шею, ерошила волосы, кусала губы и тут же ласкала их языком, и казалось, что мир вокруг был до нее черно-белым.        Чану хотелось, чтобы утро никогда не наступало, а этот момент никогда не заканчивался, момент, когда его руки пробирались под ее майку, гладили бархат кожи, пальцы касались вершин сосков, твердеющих от прикосновений, и ее смех — тихий и игривый — звенел бы в ушах постоянно. Невдалеке что-то глухо ударилось, и по темноте коридора разнесся восхитительный, отборный поток ругани, которую прошипел отец — наверняка во что-то влетел с разбегу в темноте, как обычно, пробираясь на кухню для своих ночных набегов на холодильник. Сердце Чана ухнуло в желудок, а пальцы поледенели.       — Черт, — он с неохотой отлепился от Минхо, приподнимая ее с себя под мышками, отчего она снова тихо рассмеялась, но резво вскочила на ноги, поправляя на ходу одежду и волосы, пока Чан с ошарашенным взглядом и подскочившим пульсом пытался прикрыть очевидные следы преступления на своем теле. Сердце бешено колотилось о ребра, а произошедшее стало его новой реальностью, в которую все еще предстояло поверить. Визит отца на кухню был отрезвляющей пощёчиной, в которой Чан нуждался, чтобы хоть немного убрать с лица раздражающе — счастливое выражение.       — Скорее! — Минхо с самой лучезарной улыбкой, выдававшей все без слов, кинула в него пачкой одноразовых полотенец и включила воду в раковине, принявшись картинно наливать ее в стакан.       — Доброй ночи, — недовольно пробубнил отец, оказываясь в дверном проеме и потирая ушибленную ладонь. Он сощурился, привыкая к свету, и уставился на Чана, сидевшего за барной стойкой, примыкавшей к холодильнику. — А ты чего еще не в постели? — спросил он больше для «галочки», нежели реально интересовался причиной.       — Да вот, захотелось мороженого, — он набрал в ложку десерт и отправил его в рот; на губах непрошено образовалась дебильноватая улыбка, но Чан был не в силах спрятать ее куда подальше, особенно, наблюдая за тем, как вспыхнули алым щеки тети, что старалась сосредоточенно пить воду непомерно большими глотками.        — Ммм, — ответил отец. Это могло означать все что угодно в смысловом диапазоне от «ясно» до «ты меня разочаровал», и Чан решил не придавать совершенно никакого значения этому рассеянному «ммм».       — А ты чего не спишь? — Чан решил идти в атаку, задав самый дурацкий вопрос на свете, но это должно было сработать. Всегда работало.       — Да вот, — отец задумчиво почесал затылок и поправил очки на переносице.       — Я видел свинину где-то у дальней стенки на верхней полке, — Чан подмигнул и отправил в рот еще одну ложку мороженого, пока Минхо завороженно смотрела на его губы нисколько не стесняясь — она заняла стратегически выгодное положение, оказываясь за спиной Хана — отца семейства.       — Хвала богам, — отец блаженно закатил глаза и направился на гастрономические поиски в глубины холодильника, занимавшие его гораздо сильнее, поэтому Чану не составило труда быстро соскочить с барного стула, и проскользнуть мимо, не привлекая лишнего внимания к своему виду.       — Доброй ночи, — Минхо шумно поставила стакан в посудомойку и обратилась ко всем присутствующим. Она пристально посмотрела на Чана, и, убедившись, что Хан их не увидит, прижала палец к губам, призывая сохранять тишину. Чан кивнул, даже сам толком не понимая, с чем только что согласился. — Пойду к себе, — возвестила она и помотала головой, будто останавливая Чана, — устала за сегодня.       — Да, да, доброй ночи, Минхо, — Хан привстал на носочки, с усердием стараясь дотянуться до искомого, и даже не выглянул из-за двери.       Чан и Минхо вышли в глухую темноту коридора, рука Минхо нежно коснулась тыльной стороны его ладони, и воспоминания затопили разум.       — Спокойной ночи, маленький принц, — прошептала она. Чан не видел ее лица, но почувствовал горячее дыхание на своих губах. — Иди спать, — его носа коснулся невесомый невинный поцелуй. И она упорхнула в сторону гостевых комнат, расположившихся на первом этаже в дальней части дома.       Поднимаясь по лестнице в свою спальню, он никак не мог выкинуть из головы, то, как она заполошно повторяла его имя в момент, когда мира вокруг не существовало. Его сердце заходилось радостным галопом, и он точно знал, что сегодня еще долго не сможет уснуть, но вопреки ожиданиям, как только голова коснулась подушки, сон увлек Чана в свои сети.