Товар

— Подходите! Не стесняйтесь! Здесь только самое лучшее! И только для вас! Омеги! — крик продавца разрезал воздух, будто ядовитая стрела. Его голос был громким, навязчивым, и источал мерзкое веселье. Он ловко схватил одного из омег за запястье и, словно товар на базаре, продемонстрировал его публике. — Отличная шлюха! Он будет слушаться своего хозяина! Он... Чонгук не слушал дальше. Ему давно наскучили эти дешёвые ярмарки с крикливыми продавцами. Их болтовня была пустой, как и души тех, кто здесь торговал живыми людьми. Он свернул в сторону «Bests Hear» — заведения для тех, кто ценит изысканность даже в грехе. Лучшие омеги, как говорили. Не дешёвые — но Чонгуку не было дела до цены. Он всегда выбирал лучшее. Магазин встретил его стерильной тишиной и белизной: пол, стены, потолок, мебель — всё ослепительно чистое, как будто само пространство пыталось убедить в своей невинности. Капсулы выстроились ровными рядами, каждая — как витрина с драгоценностью. Омеги были внутри, прикованные, обездвиженные. Их руки были связаны и подняты вверх, словно они сдавались миру, который давно перестал быть к ним милосерден. — Ничего нового, — произнёс он холодно, обведя взглядом экспонаты. — Господин Чон Чонгук! Добро пожаловать, — старик, хозяин заведения, с трудом приблизился, словно катился, не шёл: пузо мешало ногам, голова была лысой и блестела, а рот украшали кривые золотые зубы. — Мне нужен омега. Мужчина, — Чонгук заглянул ему в глаза, как бы проникая в суть. — Самый лучший. — Несколько минут назад нам поступил новый товар. Не распакован, но для вас — сделаю исключение, — с мерзкой ухмылкой проговорил хозяин. Он повёл Чонгука в другую комнату. На двери — аккуратная надпись: VIP. Здесь воздух был гуще, будто знание того, что происходит за этими стенами, не позволяло ему циркулировать свободно. В центре комнаты стояла капсула, накрытая чёрной тканью. — Вот он, — старик взялся за край скатерти и сдёрнул её, как фокусник, открывая то, что должно было поразить. Под стеклом лежал мальчик. Не старше шестнадцати. Хрупкий, почти прозрачный, как будто созданный не для этого мира. Его руки были крепко связаны и посинели от натяжения. Ноги растянуты и прикреплены к боковым крюкам. Белоснежный костюм облегал тело, чулки подчёркивали тонкие, словно мраморные, ноги. Талия перехвачена кожаными ремнями, на ногах — золотые ленты. Глаза завязаны чёрной лентой, во рту — кляп с чёрным шаром. Он был... совершенен. Не как человек — как картина. Как трагедия, запечатлённая на холсте. — Он стоит... — начал было хозяин. — Я беру его. Упакуйте, — прервал Чонгук, не отрывая взгляда от тела. — 93 миллиона вон... — Заплачу сто. Упакуйте как следует. Старик довольно скалился, демонстрируя свои гниловатые зубы, и дал знак помощникам. Через пятнадцать минут мальчика привели. Он был в прозрачном халате, под которым — пояс верности. На ногах всё те же чулки. Он едва стоял на ногах, поводок в руке помощника туго натянут. — Это устройство на запястье, — хозяин указал на браслет. — Вы укажете свой адрес, и если он попытается сбежать, его ударит током. Управляется с телефона. Вам будет приходить СМС с его местоположением. А это, — он передал чёрный пакет, — для ваших удовольствий. — Благодарю, — Чонгук взял поводок и повёл омегу за собой. Но тот не смог идти. Колени подкосились, он рухнул на пол, жалобно замычав сквозь кляп. Тело дрожало от холода и страха. Без слов, Чонгук поднял его на руки. На улице валил снег. Крупные хлопья ложились на ресницы, таяли на коже. Было середина декабря, и мороз жал щёки. Чонгук не стал укутывать мальчишку, не предложил тепла. Он просто зашвырнул его на заднее сиденье машины, как вещь. — Домой, — бросил он водителю. Машина мягко двинулась с места. Омега сидел у его ног, дрожа, жалкий и потерянный. Чонгук схватил его за подбородок, приподнял лицо, словно рассматривая новый трофей. Его особенно заворожили слюни, стекающие с кляпа. Это было... возбуждающе. — Отвези его на третий этаж. Ты знаешь, куда. И знаешь, что делать, — произнёс он, покидая автомобиль. ⸻ Охранник, не говоря ни слова, вытащил мальчика за шкирку, затем за локоть, поволок его по лестнице. На третьем этаже его швырнули в комнату. Связанные руки освободили, но только затем, чтобы направить в центр комнаты — к стеклянной клетке. Стены её были прозрачными, как аквариум. Белая платформа, лампочки по краям, отверстия для еды и воздуха. Прекрасная витрина для красивого заключённого. Охранник снял кляп, развязал глаза. Омега распахнул их — полные ужаса, растерянности, боли. Он отпрянул в угол, сжавшись, как зверёк. Охранник лишь усмехнулся, набрал код, нажал кнопку. Клетка поднялась в воздух. — Слушайся хозяина. Не зли его. Он может пристрелить тебя — не задумываясь. Не испытывай его терпение, — сказал он, бросив последний взгляд на омегу. Дверь захлопнулась. Тишина. Мальчик дрожал. Халатик не спасал от холода, он обнял свои колени, стараясь скрыться в себе. Губы шевелились, едва слышно. — Мне страшно... Мне так страшно... Я хочу к папе... Он был всего лишь ребёнком. Ему только недавно исполнилось шестнадцать. Он ещё верил в добро, в защиту, в дом. А теперь — продан, сломлен, брошен в лапы монстра по имени Чон Чонгук. ⸻ Комната была тишиной. Тяжёлой, давящей, почти оглушающей. Мальчик, свернувшись в углу стеклянной клетки, прижимал к себе колени. Его тело дрожало от холода, но больше — от страха. Он всё ещё чувствовал вкус кляпа на губах, металлический привкус бессилия. Руки ныли от тугих верёвок, синие следы от них будто врезались в кожу не только снаружи — но и внутри. Он чувствовал себя игрушкой, брошенной в красивую коробку, которую никто не собирался открывать, чтобы понять, что она чувствует. — Почему я здесь? — пронеслось у него в голове. — Что я сделал не так? Он сжал себя сильнее, будто так мог бы собрать заново разбитые куски своей жизни. Он ведь только недавно отпраздновал шестнадцать. Папа купил ему мороженое, они смеялись. А потом всё как в тумане — чьи-то руки, укол, и темнота. С тех пор всё, что он видел — это лица незнакомцев, холодный металл, и глаза. Такие глаза, как у Чон Чонгука. Пустые. Ледяные. Он хотел плакать, но слёз уже не осталось. ⸻ Тем временем, Чонгук стоял у огромного окна, глядя на город. Ночь разливала по улицам синие тени, снег блестел в свете фонарей. Он не думал ни о чём конкретном. Просто наблюдал, как тают снежинки на стекле, как умирают мгновения. Он вспомнил омегу. Мальчишку. Его дрожащие плечи. Как он рухнул в машине. Как беззвучно стонал, не в силах встать. Это почему-то оставило странный осадок внутри. Не жалость — нет. Но нечто похожее на зуд, который не получалось почесать. — Он боится меня, — мысленно отметил Чонгук. И это было правильно. Все должны бояться. Он знал, что его боятся. Служанки, охрана, партнёры. Боятся, потому что не понимают, на что он способен. Или потому что понимают слишком хорошо. Это давало власть. Контроль. Но в этом омеге был какой-то другой страх. Он был... искренним. Не выученным. Природным. Чонгук чувствовал, как мальчик при каждом взгляде на него сжимался в комок, будто исчезнуть хотел. Будто кричал глазами. — Спасите. Чонгук налил себе виски. Горечь согрела грудь. Он медленно сел в кресло, закрыл глаза. Пытался забыться. Но перед внутренним взором опять всплыло то хрупкое тело. Белые чулки. Связанные запястья. И... голос, дрожащий, детский: — Я хочу к папе... Он открыл глаза. Нахмурился. — Это пройдёт. Он привыкнет. Но голос в его голове тихо возразил: — А если не привыкнет? ⸻ А внизу, в стеклянной клетке, мальчик всё ещё дрожал. Он уже не говорил. Только смотрел в пространство, не мигая. Пытался быть невидимым. Маленький ребёнок, оказавшийся в чужом, хищном мире, который хотел не просто сломать его — а забыть, что он когда-либо был человеком. «Папа... где ты?.. Почему ты меня не ищешь?..» Он прижался лбом к холодному стеклу. Снег всё ещё падал.