Эпистолярный жанр

      Рука, сжимающая перо, нерешительно замирает над бумагой. Стоит ли? Даже если адресат уже никогда не получит этих писем, имеет ли он вообще право написать ему? Да и как начать? Совершенно непонятно. Первое письмо так и остается ненаписанным. На бумагу капают слезы, и она безнадежно намокает – когда высохнет, пойдет волнами. Добровольный узник сквозь слезы одновременно злостно и грустно усмехается – выходит, даже когда дело касается таких мелочей, он приносит только разрушения.       Перо выпадает из дрогнувших пальцев. Наверное, еще слишком рано писать ему.

***

      Второе письмо сложно назвать письмом. Испещренный перечеркнутыми словами лист, который почти везде вообще нечитаем из-за расплывшихся от слез, за которыми все-таки не уследили, чернил. Кое-где можно разобрать единственные слова, которые остались нетронутыми: «прости», «спасибо», «не достоин». Они повторяются множество раз и, видимо, это то немногое, что автор письма разрешил себе донести до мысленного адресата. Он действительно не может найти других слов в его сторону, о которых сказать не страшно. Не стыдно.

***

      Третье его письмо рождается в этом мире через несколько недель. И пускай оно все еще не выглядит цельным посланием, среди зачеркнутых слов можно выцепить взглядом целые предложения, пусть и довольно простые. «Я теперь тоже пишу стихи», «Я думаю о тебе», «Я хочу проснуться», «Мне очень жаль». Чернила на этом листе расплылись всего в нескольких местах. Время не лечит, оно просто учит смирению.

***

      «Здравствуй, Рембо,       Я, наверное, никогда не буду уверен в том, что все-таки имею право писать тебе. Прости, что беспокою. Здесь столько разных книг, и в одной из них говорится о том, что можно писать письма тому, кто [слово исчиркано дочерна, бумага порвалась]. А затем эти послания следует сжечь. Я не буду.       Мне кажется, я никогда не смогу поверить в то, что ты сделал для меня. Я понимаю, почему, но не согласен с тем, что де.....ви........но …..лужив….. тво….. д…...р...ты. [последняя строка наполовину расплылась от слез, к тому же ее явно писали рукой, что дрожала сильнее обычного]

Верлен»

***

      После первого более-менее полноценного письма наступило затишье. Он спрятал его в какую-то из множества книг, вложил между страниц, в надежде, что там оно и затеряется. Знакомая фамилия, написанная собственной рукой, как казалось ему, с укором смотрела с немного измятого листа. Узник не брал перо в руки довольно долго – и терзался тем, что не может ни до кого донести свои мысли. Слава богу, в комнате не было часов с маятником, иначе тишина, разрезанная секундами на равные доли, свела бы его с ума.

***

      «В книгах, что я читаю, в письмах часто пишут о погоде. Наверное, так принято? Прости, в этой комнате нет окон. Но здесь тепло. Сегодня ко мне заходил Мори Огай. О чем мне рассказать тебе?»

***

      «Прости, что снова не оформляю письмо, как следует. Мне бы просто хотелось обращаться к тебе по имени. Не знаю, может, ты бы не был против, но это все еще тяжело. Мори заходил сегодня снова. Я не был рад его видеть. Он сказал, что я мог бы обучать бойцов. Что бы ты сказал на это? Я не знаю, но я согласился. Если мне не нужен никто, имеет ли значение то, чем я занимаюсь?»

***

      Следующее письмо было написано с рекордным интервалом – на следующий день. Почерк автора был немного ровнее, чем обычно. Быть может, все из-за того, что он не делал большого промежутка между посланиями, и от этого не приходилось так сильно переживать и набираться смелости, чтобы снова обратиться к уже несуществующему адресату. А может и из-за злости на весь мир, которая временно вспыхнула в нем вновь.

***

      «Кроме меня нет большего монстра и, все же, Мори может со мной посостязаться. Он привел меня к ребенку. Она гораздо младше Чуи. Почему люди так любят делать из детей оружие? Я не могу этого понять. Это несправедливо.       И все-таки этого ребенка сделал таким не Мори и не я. Она сама превратила себя в бойца. Ее техника несовершенна, однако ее глаза уже мертвые. Я узнаю этот взгляд, я видел его в зеркале раньше. Здесь нет зеркал, поэтому я не знаю, какой он у меня сейчас. Ты бы мог сказать, я уверен.»

***

      Письма множились с каждой новой тренировкой. Он наконец-то нашел тему, о которой мог писать говорить с ним, не испытывая вины. Он рассказывал о всех неудачах и успехах девочки, которую, как выяснилось позже, звали Гин. Однако, перечитывая письма, он вдруг понял: то, что должно было быть обращением к самому и единственно дорогому в этом и любом мире человеку, превратилось в отчетный журнал об обучении бою. И поток писем снова стих.

***

      «Рем Ре Ремб Артюр, [это слово, это имя было обведено несколько раз, он словно проговаривал его, наконец, разрешив себе обратиться так]       Если бы моя жизнь не была твоим даром и не принадлежала бы тебе, я бы покончил с собой при первой возможности. Но я буду жить, я обещаю. Ведь я не могу позволить твоим усилиям оказаться напрасными. Я слишком долго не ценил всего, что ты делал для меня. И я все еще считаю, что ты не должен был спасать меня. Никто в этом мире не достоин тебя. Я тем более.

Поль

(ты всегда называл меня так… могу ли я?)»

***

      Однажды узник обнаружил среди всех своих книг Евангелие и молитвенник. Когда-то Рембо сказал, что Бог существует. В тот раз он просто принял эти слова за истину, как делал всегда, не придавая им никакого значения. Однако, после всего, что произошло, эти книги в руках ощущались и грузом, и спасательным канатом. До этого он ни разу в жизни их не открывал самостоятельно. Артюр не заставлял его ни верить, ни молиться, как делал сам, только, бывало, рассказывал что-то из библейских сюжетов. Узник тогда, разумеется, не понимал ни попыток донести до него что-то нравственное через метафоры, просто слушал. И теперь он понимал, что в его руках была возможность хоть немного приблизиться к нему. Ведь… Для него все это имело священное значение. А значит теперь религия стала истиной по-настоящему.              Письмо, написанное после прочтения этих книг, было впервые за долгое время мокрым от слез. Узник обожествлял, стыдился и снова думал о том, что он был, как минимум, святым. А может и Спасителем… Но ведь такие мысли недопустимы? Если он действительно верит, то так думать не должен. Впрочем, как бы он ни старался постичь веру, Рембо для него оставался гораздо значимее любых богов. Он не мог быть уверен в том, что не оскорбляет тем самым память о нем, что не отягощает чужую родную душу в посмертии. Поэтому, он не оставлял попыток. Когда слезы стекали с его лица на бумагу, он жалел о том, что не вслушивался в то, что Артюр говорил о вере, пока был жив. А все письма его с тех пор стали напоминать исповедь.

***

      «Артюр,       Не так давно я закончил читать книгу о клонах. Она закончилась не так, как я ожидал, и с точки зрения науки и моих знаний, она ошибочка, однако… В ней говорилось о человечности. О душе. Я не знаю, есть ли у меня душа, Артюр. И это заставляет задуматься. Это глупо и эгоистично, но я бы так хотел хотя бы иметь возможность взглянуть на тебя в раю. Впрочем, мне все равно туда путь заказан. Если у меня есть душа, моя дорога лежит прямиком в ад. А если нет, то я просто исчезну. Я не хочу исчезать, не увидев тебя.       Эта книга была глупой и антинаучной, но, Артюр, она почему-то дала мне надежду. Если я хотя бы на малую долю человек, если после смерти у меня будет хоть какое-то сознание, я найду тебя. Если ты действительно не будешь против нашей встречи, я любыми путями ее добьюсь. Я уничтожу всех или унижусь перед всеми, но приду к тебе. Я сделаю для тебя все, что угодно, потому что ты единственный человек в моей жизни. Потому что я люблю тебя, вне зависимости от того, кем я являюсь. Не могу не любить. Прости мне это.       

      Поль»

             

***

      Той ночью Поль Верлен сам не заметил, как уснул, сидя за столом. Под его головой разметалось множество листов, на которых он, как мантру, как молитву, выводил одну и ту же фразу, строчка за строчкой: «Я люблю тебя».              И он действительно любил.