Осколки доверия

Мир не просто умер — он разлагался заживо. Городские руины напоминали рёбра сгнившего исполина — искривленные балки торчали из бетона, как обнаженные кости. Ветер гудел в пустых глазницах окон, разнося запах затхлой воды и разложившейся органики. Даже сорняки здесь росли уродливыми, скрюченными побегами, будто земля отравляла всё живое. Роудс шаркал подошвами по битому стеклу, оставляя на серой пыли чёткие следы — единственный признак, что здесь ещё ходят люди. Его винтовка, перемотанная изолентой, дрожала в потных ладонях. За спиной слышалось прерывистое дыхание Томпсона — бедолага грыз ногти до крови всякий раз, когда нервничал, и двое других: безликие выжившие, чьи имена уже никого не волновали. — Второй раз здесь, и опять ни черта, — Флэш пнул банку. Жестяной грохот заставил Романофф вздрогнуть. Её нож — короткий, с зазубренным обухом — мгновенно оказался в руке, будто прирос к ладони. — Тише, — резко оборвала Нат. Ее пальцы сжали нож. Они уже собирались разворачиваться, когда Роуди заметил его. За грудой обломков, в темном углу полуразрушенного здания, лежало тело. Сначала казалось — еще один труп. Их было полно. Но потом мужчина увидел слабый подъем грудной клетки. Труп оказался живым. Тело лежало в неестественной позе, словно его выплюнули разрушенные стены. Грудная клетка едва шевелилась под рваной тканью рубахи. Роудс замер, ощущая, как по спине ползёт холодный пот: в их мире выжившие часто опаснее мертвецов. — Может, добить? — прошептал один из безликих, тыча стволом в сторону раненого. В его голосе не было злобы — только усталая практичность. Юноша напоминал выброшенную на берег рыбу — полупрозрачная кожа обтягивала хрупкие кости, синие вены пульсировали у висков, как тонкие провода под бумагой. Его веки дрожали, прикрывая мутные глаза, в которых еще теплился тусклый огонек сознания. Лохмотья одежды открывали шрамы — целую топографию боли: старые серебристые линии и свежие, кроваво-красные, будто кто-то методично вырезал на его теле тайные знаки. — Черт возьми… — Юджин отпрянул, непроизвольно сжимая ствол. В его голосе прозвучало нечто большее, чем просто удивление — почти суеверный страх. Тело парня было неподвижным, только прерывистые вздохи, похожие на всхлипы, выдавали в нем жизнь. Его пальцы судорожно сжались - даже сейчас, на краю гибели, инстинкт выживания сильнее разума. Нат опустилась рядом, ее загрубевшие пальцы скользнули по обожженному лихорадкой лбу. — Температура. Истощение. Без пищи - не протянет и суток, — констатировала она, стирая пот с ладони о бедро. В ее голосе не было сострадания — только холодный расчет. Джеймс снял флягу, капля воды упала на потрескавшиеся губы — и тело юноши вздрогнуло, как от удара током. Глаза, внезапно наполненные животным ужасом, метнулись из стороны в сторону, ища угрозу. — Тише, парень… — Роуди отодвинулся, давая пространство. Его собственные пальцы невольно сжали флягу так, что побелели костяшки. Молчание. Только свист ветра в развалинах. Юноша не издал ни звука — лишь смотрел этим пронизывающим взглядом, в котором читалось что-то среднее между благодарностью и ненавистью. И в этот момент из глубины мертвого города донесся протяжный скрежет металла — будто сама пустота скривилась в голодной усмешке. Дождь хлестал теперь с новой силой, превращая дорогу в кишащую червями топь. Капли стучали по ржавым обломкам, словно торопя их — быстрее, быстрее доедайте этот мир. Юноша больше не шевелился; только слабая дрожь век выдавала, что жизнь еще теплилась в этом изможденном теле. Темная лужа под ним расползалась, смешиваясь с дождевой водой в рыжеватую пену. — Он истекает, — сквозь зубы процедил мужчина, швырнув рюкзак в грязь. Пальцы нащупали потрепанную аптечку — последнюю, оставшуюся с прошлого набега. — Тащим в лагерь. Сейчас же. Нат вцепилась ему в запястье с силой, от которой кости хрустнули. — Ты совсем рехнулся? — ее голос был резким. — Может, он из банды Бродяг? Или за ним уже идут? Роудс резко дернул руку, сдирая кожу о ее ногти. — Посмотри на него. Он даже поднять руку не может! Флэш нервно покусывал губу, переминаясь с ноги на ногу. Его глаза метались между спорящими и темными проемами разрушенных зданий. — Может... оставим ему флягу и... — голос его дрогнул, оборвавшись под тяжелым взглядом Роуди. — Если умрет по дороге — хуже ему уже не будет, — мужчина уже рвал упаковку бинтов зубами. Перчатки, пропитанные кровью, слетели в грязь. — А если оставим — умрет точно. Романофф замерла. Ее взгляд скользнул по лицу незнакомца — грязному, покрытому тонкой щетиной, с детским овалом, не успевшим огрубеть. Слишком...молодому для этого ада. — Черт! — она резко выдохнула, с силой цепляясь в волосы. — Но объяснять Старку будешь сам. И тащить его — тоже. Джеймс уже не слушал. Его ладони, покрытые смесью крови и дождя, прижимали к ране сверток ткани. Где-то вдали громыхнуло — то ли обрушилась очередная стена, то ли этот проклятый город смеялся над их тщетными попытками играть в спасителей. Юноша даже не пошевелился.

***

Ледяные струи дождя сплелись в серую пелену, окутывая город мертвым саваном. Носилки, сколоченные из ржавых труб и пропитанного кровью брезента, скрипели на каждом шагу. Тело юноши казалось неестественно легким - будто его кости превратились в пустые тростинки. Флэш нервно кусал губу, неся носилки, ствол его винтовки подрагивал при ходьбе. — Если загнется — просто скинем в канаву, да? — голос сорвался на фальцет. — Заткнись нахер, — Нат бросила взгляд поверх ствола, но ее пальцы сами собой проверили положение ножа в ножнах. Роуди молчал, стиснув зубы. Веревки носилок впивались в ладони, оставляя кровавые борозды. Каждый шаг по разбитому асфальту отдавался в позвоночнике тупым ударом — город словно нарочно подбрасывал им на пути все свои осколки и обломки. Внезапно — судорога. Худые пальцы вцепились в брезент, сухожилия выступили, как струны. Веки затрепыхались, обнажая мутные белки. Из пересохшего горла вырвался звук, похожий на скрип ржавой двери - нечеловеческий, леденящий душу. — ЁБ ТВОЮ МАТЬ! — Флэш дернулся, чуть не выронив носилки. Его лицо исказилось первобытным страхом — будто перед ним внезапно ожил мертвец. — Не дергайся, придурок! — Роуди резко присел, стабилизируя носилки. В глазах его вспыхнуло что-то дикое — не то ярость, не то отчаянная решимость. — Если уроним — добьешь своими руками, понял? Где-то в развалинах завыл ветер — точь-в-точь как голодный зверь, учуявший кровь. Юноша не пытался сопротивляться или нападать. Его тело лишь судорожно сжалось в жалкой попытке защититься — инстинктивный рефлекс, отточенный болью. Рваная рана на бедре вспыхнула алым, и тихий, бессильный стон вырвался из его пересохших губ, прежде чем сознание снова поглотила тьма. Романофф резко выдохнула, грубо схватив его руку. — Глянь, — ее голос стал жестким. Даже сквозь слои грязи и запекшейся крови проступали четкие багровые полосы — следы, оставленные туго затянутыми веревками. Не просто связывали — мучили. Роудс перевел взгляд на шею. Тонкая линия, опоясывающая горло, будто зловещий ошейник. Кожа вокруг нее была воспаленной, со следами гноя - словно оковы не снимали неделями. — Черт... — кто-то из безымянных отпрянул, будто увидел змею. Его пальцы нервно забарабанили по прикладу. Джеймс сжал челюсти так сильно, что на скулах выступили бугры. — Бегом, — его голос прозвучал глухо, как удар топора по мерзлому дереву. Носилки резко дернулись вперед, брызги грязи летели из-под сапог. Где-то вдали, сквозь вой ветра, донесся металлический лязг — будто кто-то проверял, крепки ли цепи.

***

Дождь яростно бил по ржавому люку, словно пытался пробить последний рубеж их убежища. Когда носилки с юношей скрипя протащили в бункер, аварийные лампы замигали, будто предупреждая об опасности. Желтоватый свет освещал бетонные стены, обнажая трещины и подтеки плесени. Где-то в глубине гудели вентиляторы — генератор хрипел, как астматик, перемалывая последние капли топлива. ЭмДжей ждала их в медблоке, расстелив на металлическом столе остатки медицинских запасов: потрепанные бинты, флакон с мутным антисептиком, самодельные хирургические нити из распущенных парашютных строп. Ее лицо оставалось каменным, но пальцы непроизвольно сжали край стола, когда взгляд скользнул по ранам. — Положите его здесь. Воздух в помещении был густым от запахов йода, старой крови и пыли. Флуоресцентная лампа над операционным столом мерцала, заставляя тени подрагивать на стенах, уставленных самодельными стеллажами с аптечками. В углу ржавела тележка с инструментами — когда-то блестящими, теперь покрытыми пятнами окиси. Юноша на столе казался почти прозрачным — его бледная кожа сливалась с грязной простыней, если бы не синеватые реки вен, пульсирующих под тонким эпидермисом. Грязь на его лице выглядела как маска, скрывающая последние следы человечности. Капли дождя, застывшие в его ресницах, мерцали в тусклом свете, словно слезы, которые он уже не мог пролить. Девушка резко наклонилась, её пальцы с хирургической точностью нашли тонкую нить пульса. — Шок третьей степени, — голос сухой, как рентгеновский снимок. Она резко откинулась, швырнув окровавленные перчатки в металлический таз. — Давление катастрофическое — 70 на 40. Пульс 38, нитевидный. Температура 34.2 — организм уже начал отключать периферию. Роудс впился пальцами в дверной косяк, оставляя в древесине полумесяцы от ногтей. — Шансы? ЭмДжей не ответила сразу. Её скальпель резко вскрыл пропитанный кровью бинт на бедре. — Рваная рана с повреждением артерии. Видите эти пульсирующие выделения? Кровопотеря продолжается. Без экстренного вмешательства — печень и почки откажут первыми. Она схватила шприц, вонзила иглу в едва заметную вену. Тело юноши дернулось в арке, но сознание не вернулось — только болезненный спазм истощённых мышц. — Инфузия, антибиотики, некрэктомия, — перечисляла она, выдергивая пустой шприц. — И дефицит каждого компонента. — Её глаза метнулись к почти пустому холодильнику с медикаментами. — Если используем последний флакон цефтриаксона на него — завтра кто-то умрёт от сепсиса. Генератор за стеной захлёбывался, свет моргнул, подчеркнув тени под глазами Роуди. Он разглядывал юношу — рёбра, проступающие под кожей как клавиши, ногти, обгрызенные до крови. — Делай, — он произнёс это тише, чем планировал. ЭмДжей замерла на мгновение, её взгляд скользнул по его сжатым кулакам. — Тогда закрой дверь. И не мешай мне работать. Она уже рвала упаковку капельницы зубами, когда Джеймс вышел в коридор, где Флэш нервно курил самокрутку из последних табачных запасов. — Решил поиграть в спасителя? — Наташа стояла, вжавшись в стену, как тень. Ее пальцы судорожно сжимали рукава куртки. — Он борется за жизнь. — Он — труп на паузе, — ее голос был резким, как скрежет металла. — Даже если вытянем — что дальше? Лишний рот. Лишняя слабина в цепи. Она сделала шаг вперед, и желтый свет лампы скользнул по ее лицу, подчеркивая глубокие морщины у губ. — Старк уже в курсе. И, как всегда, ты влетел первым в дерьмо. Роуди медленно повернулся. — С каких пор мне нужно его одобрение? — тихий, опасный голос. Тишина повисла, как петля. Где-то в коридорах — приглушенные шаги, шепот. Новость уже разбежалась по лагерю: притащили умирающего. Опять. Наташа резко выдохнула, устало прикрыв глаза. — Он требует отчет. Немедленно. Мужчина провел рукой по лицу, оставляя темные полосы от грязи и крови. — Передай ему... Из операционной донесся хрип — звук, похожий на скрип ржавых петель. ЭмДжей ответила монотонно, на автомате: — Ты в безопасности. Дыши. Но он не слышал. Его пальцы скрючились, впиваясь в простыню, как когти в последний край земли. Роуди замер. — Вот мой отчет, — он повернулся к Наташе. Глаза горят. — Он боится. Значит — помнит. Значит — не сломался. Генератор снаружи взревел внезапно, заполняя паузу, будто сам лагерь очнулся от кошмара. Наташа задержала взгляд на секунду дольше, чем нужно, затем резко развернулась к двери. — Ты сам ему все объяснишь, — бросила через плечо. Ее тень скользнула по стене, удлиняясь, как предупреждение.

***

Стальные двери мастерской с грохотом отлетели в стороны, ударившись о стены. Густой воздух, пропитанный гарью и маслом, обжег лёгкие Джеймса. В центре помещения, окутанный сизым дымом от паяльника, Старк яростно кромсал генератор — его руки, покрытые чёрными пятнами мазута, двигались с хирургической точностью, выдавливая из железа последние искры жизни. — Какого хрена, Роуди? — Голос его прозвучал ровно, но в каждом слове чувствовалось напряжение стальной пружины, сжатой до предела. Роудс замер у входа, скрестив руки. — Он был жив. Я не мог оставить его. Тони резко развернулся. Гаечный ключ с лязгом покатился по столу, сметая на пол редкие детали. — Ты приволок мешок с костями, который даже не понимает, что должен быть мёртв! — Его глаза, обычно тёплые, сейчас горели холодным огнем. В углу зашипел перегревшийся паяльник, заполняя паузу ядовитым запахом плавящейся пластмассы. — У нас еды на три недели, если растянуть. Вода — только та, что собираем с фильтров. А ты тащишь сюда какого-то парня, который, скорее всего, не доживет до утра? Джеймс не отводил взгляда. — Он доживет. — Это идиотизм. — Энтони резко провёл рукой по лицу, оставляя чёрную полосу. — Мы не благотворительная организация. Каждый здесь платит за место кровью. А этот... — Его голос сорвался на презрительный шёпот. — Что он даст нам? Кроме ещё одной пары глаз, которые будут смотреть, как мы все подыхаем? Где-то в глубине помещения с треском погасла лампа, погрузив половину мастерской в зыбкий полумрак. Тени на лице Тони стали резче, подчёркивая жёсткую линию скул. Роуди медленно разжал скрещённые руки. — Он уже дал нам кое-что, — его голос прозвучал тише, но отчетливее на фоне шипения перегретых проводов. Старк замер. — Что? — выдохнул он, не поворачиваясь. — Напоминание. Молчание. Где-то за стенами генератор взвыл, как раненый зверь, и свет на мгновение померк. Мужчина медленно обернулся. — О чем? — спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор появилась трещина. Роудс встретил его взгляд. — Что мы люди. Тони закрыл глаза. Его пальцы, покрытые шрамами и масляными пятнами, дрогнули. — Черт побери... — прошептал он, и это прозвучало почти как молитва. Он сделал глубокий вдох, будто пытался втянуть в себя весь гнев, всю боль — и выдохнул ее черным облаком усталости. — Ладно. Что сделано, то сделано. Но если он умрет — это на твоей совести. А если выживет... — Его глаза стали холодными, как сталь. — Он вкалывает наравне со всеми. Никаких поблажек. Джеймс кивнул, тень улыбки мелькнула в уголках его губ. — Справедливо. Тони уже повернулся к своему генератору, его спина стала непроницаемой стеной. — Теперь проваливай. У меня дела. Но когда мужчина взялся за скрипучую дверную ручку, за его спиной раздался тихий, почти незаметный голос: — Как он выглядит? Роуди улыбнулся про себя. — Как боец. Только когда дверь захлопнулась, Тони позволил себе на мгновение опустить голову. Его пальцы сжали край верстака так крепко, что побелели костяшки. Генератор застонал в такт его мыслям.

***

Двое суток в кромешном аду. Тело парня корчилось на пропитанных потом простынях, мышцы напрягались до судорог. Губы, потрескавшиеся от криков, беззвучно шептали одно слово: "Нет". Его пальцы рвали матрас, будто пытались вцепиться в край реальности. Он видел одно и то же. Последний проблеск сознания перед тьмой: — Ты сломался, малыш. Голос Бека, как ржавая проволока, ввинчивающаяся в мозг. Он стоит, освещенный багровым заревом заката, его тень пляшет на руинах. В руке — не нож. Инструмент похуже — паяльник, раскаленный докрасна, с капающим расплавленным металлом. — Но игра только начинается. Питер пытается подняться, но его тело предательски тяжелеет. Веревки впились в запястья, обнажая белесые сухожилия. Запах горелой кожи уже висит в воздухе. Бек наклоняется ближе. В его дыхании — перегар дешевого самогона и железный привкус крови. — Оставлю автограф. Чтобы не забыл, чья ты собственность. Раскаленное жало впивается в предплечье. Шипение, как от мяса на раскаленной сковороде. Боль волной накатывает на Питера, выжигая все мысли, оставляя только ослепительно-белый свет. — Красиво, да? Теперь ты мой навсегда. Удар в спину. Падение в бездну. Последнее, что слышит: — Беги, Питти. Я люблю охоту. ЭмДжей всей тяжестью тела прижимала его к койке. — Ты в безопасности. Это не реально, — ее голос звучал как сквозь толщу воды. Но юноша видел только его. Глаза, расширенные до предела, отражали не тусклый свет лампы, а багровые отблески того кошмара. Девушка скользнула взглядом по его рукам — и ее профессиональное равнодушие дало трещину. Это не просто шрамы. Это система. Горизонтальные ожоги на ладонях — классический прием, чтобы лишить возможности держать оружие. Аккуратные насечки вдоль вен — счетчик дней в заточении. Выжженная буква "Б" — не просто клеймо, а демонстрация собственности. Кто-то не просто мучил его. Кто-то методично переделывал его тело в методичку для пыток.

***

На третий день сознание вернулось к нему тихо — не взрывом боли, а медленным всплытием из черной бездны. Веки поднялись тяжело, словно приклеенные смолой. Свет аварийной лампы резал глаза, но он даже не моргнул. ЭмДжей сидела, откинувшись на стуле, медицинская карта в её руках была испещрена пометками. Она заметила его взгляд прежде, чем он успел пошевелиться. — Обратно с того света? — её голос звучал сухо, без особой радости. — Помнишь что-нибудь? Питер медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по собственному предплечью — там, где выжженная буква пульсировала розовой плотью. Губы сжались в белую нитку. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. — Ты глухой что-ли? Парень яростно замотал головой. — Твои голосовые связки в норме, почему молчишь? Но парень упрямо смотрел на свои искалеченные руки. — Ладно, немой, — Джонс резко встала, стул скрипнул по полу. — Но имя-то у тебя есть? Она швырнула ему на колени блокнот с обтрепанными краями и карандаш. Парень посмотрел на предметы, будто не понимая, что с ними делать. Его пальцы дрожали, когда он взял карандаш. Одна секунда. Две. Затем резкие движения — карандаш царапал бумагу с яростью человека, пытающегося зацепиться за собственную идентичность. Он перевернул блокнот. Кривые буквы, выведенные неуверенной рукой: "Питер". Девушка склонила голову, изучая надпись. Когда она подняла взгляд, в её глазах появилось что-то новое — не сочувствие, но понимание. — Ну что ж, Питер, — она хлопнула по металлической стойке капельницы, заставляя её звенеть. — Добро пожаловать в лагерь "Мстители". Я Мишель, но все зовут меня ЭмДжей. Она повернулась к выходу, но задержалась в дверном проёме: — И да... — её голос неожиданно смягчился, — твой кошмар закончился. Здесь мы сами решаем, кем быть. За окном завыл ветер, но это уже не звучало как угроза.