Осколки доверия

Темнота уже накрыла мир плотным покрывалом, когда Тони и Роуди поднялись по аварийной лестнице на плоскую крышу бункера. Ржавые ступени скрипели под их весом, холодный ветер трепал полы курток, будто пытался стряхнуть их вниз — прочь с этого крошечного островка спокойствия. Наверху, среди вентиляционных труб и оборванных проводов, стояли два старых кресла и самодельный столик из перевёрнутого ящика. Их место. Неофициальное. Единственное, где стены не слушали. Роуди плеснул в жестяные кружки что-то крепкое из потёртой фляги. Запах — бензин, ягоды и ещё что-то резкое, знакомое до боли. Их фирменный коктейль со времён, когда слово «служба» ещё имело смысл. Он протянул одну кружку Тони. — Значит, тебе нравится с ним работать? — спросил он как бы между делом, с ленивой ухмылкой. Но глаза в темноте были слишком внимательные. Старк принял кружку, не глядя на Роуди. Его взгляд был устремлён к небу. Здесь, наверху, звёзды казались ярче — будто даже им было неловко смотреть на то, что осталось от города внизу. — Я сказал, — сухо ответил он, — что он сносно разбирается в механике. Не надо додумывать лишнего. — Конечно, — протянул Роуди, откидываясь в кресле. То жалобно заскрипело, но выдержало. — Ты же просто так раздаёшь личные инструменты. И ящик с деталями, к которому даже я не имел допуска. Тони сделал глоток. Поморщился — не от вкуса. — Это стратегическое решение, — отрезал он. Роуди усмехнулся, медленно покачал головой. — Пеппер бы оценила. Металл звякнул. Мужчина поставил кружку слишком резко. — Закрой рот. Тишина сомкнулась вокруг них. Где-то внизу вскрикнула сова — коротко, одиноко. Роуди вздохнул, поднял кружку. — За старые времена. Энтони не ответил. Он смотрел на горизонт — туда, где когда-то был город. Теперь лишь тёмные силуэты руин на фоне звёзд. — Он напоминает мне… — начал Тони и замолчал. Словно наткнулся на деталь, которая не вставала, как ни крути. Роуди не торопил. Он знал: если сейчас заговорить — момент уйдёт. — Мы расширяем южный тоннель, — вдруг сказал Старк, резко меняя тон. Голос стал деловым, жёстким. — Если всё пойдёт по плану, через месяц доберёмся до старого склада медикаментов. Роуди кивнул. Принял правила игры. — Назначил ответственного? — Нат. — А Питер? Тони сделал ещё один глоток. Медленно. Выигрывая время. — Он будет чинить оборудование. Если понадобится. Роуди усмехнулся, но промолчал. Они оба знали: «если понадобится» у Старка всегда означало «обязательно». Над ними звёзды продолжали гореть — холодные, далёкие, упрямо неизменные. Как их дружба. Как слова, которые так и остались несказанными.

***

Тишина. Не пустая — рабочая. Та, в которой слышно, как двигаются пальцы. Питер сидит за столом. Он знает это, потому что чувствует край — холодный металл упирается в запястья. Перед ним — деталь. Обычная. Безымянная. Таких тысячи. — Начинай, — говорит Бек. Он не виден. Он всегда не виден, пока не нужно. Питер берёт инструмент. Пальцы двигаются сами, без команды. Без мысли. С точностью, выверенной до миллиметра. Он чинит. — Медленнее, — спокойно говорит Бек. — Ты торопишься, когда нервничаешь. Питер замедляется. Время растягивается, становится вязким, как масло. Каждое движение — отдельное усилие. — Хорошо, — говорит Бек. — Вот так. Голос тёплый. Почти одобрительный. Это хуже всего. Питер пытается поднять голову. Не может. Шея не слушается. — Не отвлекайся, — мягко напоминает Бек. — Ты знаешь правила. Правило №2: смотреть только на работу. Питер продолжает. Металл скрипит. Что-то не сходится. — Не ломай, — говорит Бек. — Это важно. — Я… — Питер пытается сказать, но звук не выходит. Горло сжато, будто кто-то держит его и сдавливает пальцами. Бек появляется сбоку. Не резко. Просто оказывается рядом. — Ты устал, — констатирует он. — Но ты справишься. Ты всегда справляешься. Он кладёт ладонь Питеру на спину. Не давит. Просто напоминает о себе. — Посмотри. Перед столом — стекло. За стеклом — дети. Не кричат. Не плачут. Просто сидят. Смотрят. Ждут. — Они верят тебе, — говорит Бек. — Не подведи их. Пальцы Питера дрожат. Инструмент выскальзывает, падает на пол. Звук громкий. Оглушающий. Тишина после — ещё громче. — Подними, — говорит Бек. Питер наклоняется. Колени болят. Он чувствует бетон, впивающийся в кожу. Он поднимает инструмент. Возвращается к столу. — Хорошо, — говорит Бек. — Видишь? Всё просто, когда ты не сопротивляешься. Деталь встаёт на место. Щелчок. За стеклом один из детей исчезает. Не резко. Просто его больше нет. — Ты помог, — говорит Бек. — Запомни. Свет мигает. Комната та же. Стол тот же. Другая деталь. — Ещё раз, — говорит Бек. Питер чувствует, как внутри что-то опускается. Не ломается — опускается, как уровень воды. — Я не могу… — он пытается. Пытается изо всех сил. Звук выходит, но он не его. Слишком тихий. Слишком слабый. Бек наклоняется ближе. — Можешь, — уверенно говорит он. — Ты уже это делаешь. Руки Питера двигаются. Он больше не смотрит на стекло. Он больше не считает. Он просто чинит. Раз. Ещё раз. Ещё. — Молодец, — говорит Бек. — Вот за это тебя и держат. Лампа начинает мерцать быстрее. Слишком быстро. Питер чувствует, как тело становится тяжёлым, будто его прижимают к стулу. Он пытается дёрнуться. Не получается. Он пытается вдохнуть глубже. Воздух есть — но он не проходит. — Тише, — говорит Бек почти ласково. — Ты разбудишь других. Питер хочет проснуться. Он знает, что это сон. Он знает это точно. Но тело не слушается. Руки продолжают работать. Пальцы сводит судорогой. Из горла вырывается звук —не крик, не слово, а сдавленный, надломленный стон, будто воздух застрял где-то внутри и не может выйти. — Вот так, — говорит Бек. — Просто продолжай. Тьма сгущается, но стол остаётся. Инструменты остаются. Работа остаётся.

***

Три часа ночи. Бункер спал — если это вообще можно было назвать сном. Гул генераторов был ровным, как сердцебиение, металл поскрипывал на стыках, остывая после дневной нагрузки. Тони стоял в дверях мастерской, упираясь лбом в холодный металл косяка, и пытался вспомнить, когда в последний раз засыпал без усилия. И тогда он услышал звук. Не крик. Хуже. Сдавленный, надломленный стон. Тони выпрямился мгновенно. Звук повторился. Глухо. С усилием. Потом — тупой удар. Не сильный. Отчаянный. Он пошёл сразу. Без колебаний. Дверь в комнату Питера была прикрыта. Тони приоткрыл её ровно настолько, чтобы не скрипнула. Темнота внутри была плотной, вязкой. Аварийная лампа под потолком давала слабый свет — достаточно, чтобы увидеть главное. Питер был не просто в кошмаре. Его тело выгнуло дугой, пальцы впились в матрас так, что ткань трещала. Колени поджаты, плечи напряжены, как перед ударом. Губы шевелились, но звука почти не было — только тот самый стон, сдавленный, будто ему запрещали дышать. Глаза открыты. Пустые. Тони замер на пороге. — Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно. Он не стал звать сразу. Не стал трогать. Он видел таких — солдат, пленных, себя самого, если честно. — Пацан, — сказал он наконец. Тихо. Низко. — Это я. Никакой реакции. Питер дёрнулся, ударился головой о стену. Из горла вырвался тот же звук — рваный, надломленный, как попытка крика, задавленного на полпути. Тони медленно опустился на корточки, специально — ниже уровня кровати. Ладони показал сразу. — Слушай меня. Сосредоточься на голосе. Он не приближался. Из внутреннего кармана куртки он достал проволочный генератор. Металл тихо звякнул, когда он положил его на пол. Тони аккуратно подтолкнул фигурку к кровати носком ботинка. — Узнаешь? — спросил он. — Твоих рук дело. Питер дёрнулся снова. На этот раз — к предмету. Пальцы сомкнулись вокруг генератора резко, судорожно. Он прижал его к груди так, будто боялся, что тот исчезнет. Дыхание всё ещё было рваным. Неровным. Но воздух начал проходить. Тони сделал шаг ближе. Потом ещё один. Всё ещё не касаясь. — Считаем, — сказал он спокойно. — Я начну. Он дышал намеренно громко. — Вдох. Раз. Два. Три. Четыре. — Выдох. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Он повторил. И ещё раз. Питер не сразу, но начал подстраиваться. Сбивался. Срывался. Снова ловил ритм. Прошла минута. Потом вторая. Тело перестало дёргаться. Плечи медленно опустились. Пальцы всё ещё сжимали генератор, но уже не до боли. Тони сел на край кровати. Осторожно. Так, чтобы матрас едва прогнулся. Но Питера не трогал. — Я здесь, — сказал он просто. — И никуда не пойду. Питер смотрел на него мутным, не до конца сфокусированным взглядом. В нём не было вопроса. Только проверка: правда ли. Тони выдержал. Он достал из кармана гайку и начал перекатывать её между пальцами — тихо, ритмично. Знакомый звук. Простой. Настоящий. Через какое-то время дыхание Питера стало ровным. Ещё позже — веки дрогнули и закрылись. Он уснул, всё ещё прижимая к груди проволочный генератор. Тони не встал сразу. Он сидел, слушая чужое дыхание, и чувствовал странную, непривычную тяжесть — не как давление в груди, тяжесть ответственности. Когда за окном начало светлеть, он осторожно поднялся. На полу, рядом с кроватью, лежал проволочный генератор — Питер уронил его во сне. Тони поднял фигурку и положил обратно в свой карман. Потом вышел. Тихо.

***

Коридоры бункера просыпались медленно. Свет ещё был серым, неуверенным — аварийные лампы не гасли, но солнечные полосы уже пробивались сквозь вентиляционные решётки. Питер вышел из комнаты осторожно, словно мир мог быть слишком громким. Он прикрыл дверь за собой, не до конца — оставил щель, привычка. Рука на секунду задержалась на ручке, пальцы побелели. Он выглядел хуже, чем обычно. Не измождённым — пустым. Под глазами тени, плечи слегка сведены вперёд, будто он всё ещё ждал удара. В конце коридора стоял Тони. Он опирался плечом о стену, скрестив руки, делая вид, что изучает схему вентиляции, нарисованную мелом ещё месяц назад. Куртка застёгнута не до конца. Волосы взъерошены больше обычного. Он поднял взгляд. На долю секунды. Этого было достаточно. Питер замер. Его грудь приподнялась, будто он хотел что-то сказать — или наоборот, затаить дыхание. Ничего не произошло. Тони не шагнул вперёд. Не окликнул. Не задал вопросов. Питер тоже. Он отвёл взгляд первым. Сделал шаг в сторону. Потом ещё один. Как будто случайно. Как будто так и было задумано. Тони наблюдал, как он сворачивает в сторону столовой. Не сразу пошёл за ним. Дал ему уйти. Дал выбрать. Только когда шаги Питера стихли, Тони медленно выдохнул и потер лицо ладонями. — Чёрт, — пробормотал он в пустоту.

***

Кухня пахла жареным хлебом и дезинфекцией. Мэй стояла у плиты, переворачивая лепёшки на раскалённой поверхности, когда заметила Питера в дверях. Руки в муке, лоб блестит от жара — кухня была единственным местом в бункере, где всегда было слишком тепло и слишком живо. — Ну наконец-то! — она ухмыльнулась. — Я уж подумала, ты мой свитер на лохмотья порвал. Питер покачал головой. Не заходя внутрь, он указал сначала на неё, потом — на полку у стены, где среди кастрюль и банок пылилась старая кофемолка. Та самая, безнадёжная. Потом — вопросительный жест. Осторожный. Почти робкий. Мэй проследила за его взглядом, прищурилась. — Кофемолка?.. — она хмыкнула. — Погоди. Ты хочешь… Питер кивнул. — Ты серьёзно? — она вытерла руки о фартук и рассмеялась. — Да ей лет сто. Ручка сломана, всё заржавело. Я её даже выкинуть не решилась. Питер пожал плечами: можно попробовать. Мэй посмотрела на него пару секунд, потом махнула рукой: — Валяй. Хуже ей уже не будет. Питер бережно снял кофемолку с полки и положил на стол, как что-то хрупкое. Сел. Пальцы сразу ожили — спокойно, уверенно, будто он ждал этого разрешения. Мэй наблюдала, как он: — очищает ржавые шестерёнки старой зубной щёткой — движение за движением, пока металл не начинал проступать из-под налёта. — заменяет сломанный штифт куском закалённой проволоки, подогнав её так точно, будто деталь всегда была именно такой. — смазывает оси каплей масла — драгоценного, экономного, используемого только по делу. Когда кофемолка вдруг низко заурчала, как живая, Мэй вскрикнула: — Да ладно! — она рассмеялась. — Чёртов гений! Теперь я смогу молоть настоящие зёрна! Она неожиданно обняла его. Питер на секунду напрягся, но не отстранился. Плечи постепенно расслабились — будто он понял: это прикосновение безопасное. Домашнее. — В награду — накормлю, — заявила Мэй и развернулась к плите. — Подожди, солнышко, я как раз экспериментирую. Питер осторожно принюхался к странному запаху, но быстро сделал нейтральное лицо. На столе перед ним появились: кружка «чая» из сушёной мяты и тёмно-коричневый кекс с подозрительными вкраплениями Мэй уселась напротив, подперев подбородок: — Ну? Честно. Питер сделал глоток. Не поморщился. Откусил. Прожевал. Проглотил. И улыбнулся — открыто, неправильно, по-детски. Мэй фыркнула: — Врёшь как дышишь. Это же гадость редчайшая! Но глаза у неё блестели, когда он дочиста облизал тарелку. — Ладно, герой… — она наклонилась и достала из-под стола банку с настоящим какао. — Только никому. Особенно этому обжоре Флэшу. Питер приложил палец к губам. Секрет. Когда он уже уходил, Мэй окликнула: — Эй, молчун! Он обернулся. — Заходи ещё. Я тут думаю чертополох запекать. Её смех догнал его в коридоре. А кофемолка осталась на столе — не трофей, не работа, а разрешённое место, где его умение было нужно. Где его не заставляли — а приглашали.

***

Мастерская тонула в полумраке. Тишину нарушали лишь сухое потрескивание паяльника и мерное, почти навязчивое тиканье часов на стене. Воздух был густ от запаха олова и машинного масла, а полоса лунного света, пробившаяся через запылённое окно, рассекала помещение надвое — как граница, которую нельзя переступить без последствий. Тони толкнул дверь плечом и замер. Питер сидел за его рабочим столом, склонившись над листом бумаги. Свет настольной лампы выхватывал профиль — резкий, сосредоточенный, до странного взрослый для такого возраста. Не мальчишка. Уже давно не мальчишка. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Где-то в глубине бункера скрипнула труба — звук прозвучал слишком громко, будто сам бетон не выдержал этого молчания. Питер первым нарушил его. Он поднял со стола лист и протянул Тони. Не схема. Не расчёты. Портрет. Тони машинально взял бумагу — и тут же пожалел об этом. Штрихи были точными, почти жестокими: морщины у глаз — глубже, чем он привык видеть, будто художник заглянул под кожу; шрам на подбородке — тонкая белая линия, которую он годами прятал под щетиной; выражение лица… слишком честное. Усталость. Напряжение. Что-то надломленное, но всё ещё держащееся. Бумага тихо хрустнула под его пальцами. — Это… — Тони осёкся, раздражённый собственным сорвавшимся голосом. Питер встал. Его тень вытянулась по стене, цепляясь за потолок, словно хотела остаться здесь дольше, чем сам он. — Спасибо. Одно слово. Хриплое, неловкое, будто вырванное из горла силой. Неуверенное — и оттого опасное. Тони замер. Мозг тут же включился, как аварийная система: Он может говорить. Всегда мог? Почему сейчас? Почему заговорил именно со мной? — Не надо, — резко сказал он, сам не успев подумать. Питер остановился у двери, не оборачиваясь. Тони выпрямился, слова посыпались быстрее, чем он успевал их фильтровать: — Не делай из этого… — он махнул рукой, — сцену. Ты здесь не потому, что я благотворительный фонд. Он отвернулся, швырнул портрет на стол, как будто бумага могла его обжечь. — Ты здесь потому, что ты полезный. Понятно? Полезный — значит удобный. Тишина стала острой. — А благодарности… — Тони усмехнулся, но в усмешке не было ни капли юмора, — они плохо влияют на концентрацию. Питер медленно повернул голову. В его взгляде не было обиды — только понимание. Это почему-то задело сильнее. — И ещё, — добавил Тони тише, уже почти сквозь зубы, — не привыкай. Один прокол и вылетишь отсюда, как пробка из под шампанского, усек? Он не посмотрел, ушёл ли Питер. Не услышал, как закрылась дверь. Только когда шаги в коридоре растворились, мастерская снова стала просто мастерской. Тони тяжело выдохнул и сел. Провёл ладонью по лицу. Через пару секунд он всё-таки развернул бумагу обратно. Внимательно. Долго. Потом, чертыхнувшись вполголоса, аккуратно сложил портрет и убрал в ящик стола — туда, где лежали вещи, которые он никогда не выбрасывал, даже если должен был. Часы продолжали тикать. А за дверью Питер уже шёл прочь, ссутулив плечи, но шаг у него был ровный. Он не оглядывался. И ни один из них не был готов признать, что это — не конец, а только начало трещины.

***

Столовая жила своей утренней жизнью — гул голосов, звон посуды, запах подгоревшего хлеба и чего-то сладковатого, подозрительно напоминающего какао. Свет из потолочных ламп был слишком ярким после мастерской, резал глаза и не оставлял тени, за которую можно было спрятаться. Тони вошёл и тут же его увидел. Питер сидел за дальним столом, ближе к стене. Перед ним стояла кружка, из которой поднимался тонкий пар, и тарелка с едой, к которой он почти не притронулся. Он держал ложку, но ел медленно, механически — как будто сам процесс был вторичным. И он не реагировал. Ни на шум. Ни на Тони. Будто тот просто перестал существовать. Тони замер на полшага дольше, чем нужно. Потом пошёл дальше, стараясь выглядеть как обычно — быстро, уверенно, с видом человека, у которого всё под контролем. Контроль, как всегда, был иллюзией. Роуди уже сидел за столом с кружкой в руках. Он поднял взгляд — один короткий, внимательный взгляд, который сказал больше любых слов. Ну что, гений. Доволен? Тони сел напротив, слишком резко отодвинув стул. — Он всегда так ест? — бросил он небрежно, кивком указав в сторону Питера. Роуди не стал сразу отвечать. Он сделал глоток, поставил кружку. — Только когда ему некомфортно. Тони сжал челюсть. — Он в бункере. Тут всем некомфортно. — Нет, — спокойно сказал Роуди. — Когда ему небезопасно. Тони усмехнулся — коротко, без веселья. — Ты теперь ещё и переводчик с языка молчунов? — Я просто смотрю, — Роуди пожал плечами. — В отличие от тебя. Тони бросил быстрый взгляд в ту сторону. Питер как раз отодвинул тарелку, аккуратно, без резких движений. Поднялся. Всё так же не глядя. Проходя мимо, он на секунду замедлился — ровно настолько, чтобы Тони понял: он знает, что Тони здесь. И всё равно не посмотрел. Не демонстративно. Не назло. Просто — нет. Это было хуже. Питер ушёл, растворившись в шуме коридора. Тони долго смотрел в пустое место, где тот сидел. Потом выдохнул и резко потер лицо ладонями. — Я облажался, да? — пробормотал он, так тихо, что это едва ли тянуло на признание. Роуди не стал улыбаться. — Ты сделал то, что всегда делаешь, когда тебе становится важно. Тони скривился. — Защищаюсь. — Нападая, — поправил Роуди. — На тех, кто не бьёт в ответ. Тишина между ними повисла плотная, тяжёлая. — Он не шпион, — вдруг сказал Тони, сам не понимая, кому именно он это доказывает. — Если бы был — играл бы лучше. Роуди кивнул. — Знаю. Тони уставился в кружку, в тёмную поверхность жидкости, где отражался он сам — усталый, злой, слишком старый для этих игр. — Я не буду извиняться, — сказал он наконец. — И не надо, — ответил Роуди. — Он и не ждёт. Это почему-то добило окончательно. Тони резко встал. — Я… пойду. Там генератор. — Конечно, — спокойно сказал Роуди ему вслед. — Всегда найдётся чем занять руки, когда не знаешь, как починить себя. Тони не ответил. Но, выходя, он всё-таки бросил взгляд в коридор — пустой, тихий. И впервые за долгое время подумал не о том, как удержать контроль, а о том, как не потерять окончательно.

***

Комната Питера была почти пустой — кровать, ящик с деталями под окном и стол, заваленный мелочами, которые кто-то другой давно бы выбросил. Здесь не было уюта, но был порядок. Его порядок. Питер сидел на краю кровати, перебирая винтики, когда в дверях появился Роуди. — Можно? — спросил он, уже зная ответ. Питер кивнул. Не сразу, но кивнул. Роуди зашёл, прислонился плечом к стене, не вторгаясь в пространство. Некоторое время они просто молчали. В бункере это считалось нормальным разговором. — Он иногда ведёт себя как полный идиот, — сказал Роуди наконец, глядя куда-то мимо. — Это не оправдание. Просто… факт. Питер не отреагировал. Его пальцы продолжали привычно перекатывать металл. — Он не умеет извиняться, — продолжил Роуди. — Зато отлично умеет жалеть о своих словах. Молча. Питер замер на секунду. Совсем чуть-чуть. Роуди заметил. Но не подал вида. — Если ты думаешь, что он тебе не верит — это не так, — сказал он мягче. — Он просто не верит себе. А это, поверь, гораздо опаснее. Питер медленно поднял взгляд. Не прямо на Роуди — куда-то в район плеча. — Он… — Роуди вздохнул. — Он сейчас чинит кое-что. И я почти уверен — не потому, что это срочно. Пауза. Питер опустил взгляд обратно. Кивнул. Один раз. Роуди понял, что на этом всё. — Ладно, — сказал он, отталкиваясь от стены. — Я сказал, что хотел. У двери он обернулся: — И да. Ты тут ни при чём. Это важно. Питер не ответил. Но когда дверь закрылась, винтики в его руках перестали звенеть.

***

В мастерской было шумно. Слишком шумно для такой мелкой работы. Тони склонился над столом, спина напряжена, челюсть сжата. Перед ним лежал старый портативный фонарь — один из тех, что часто глохли в тоннелях. Он уже чинил такие десятки раз. Этот был не первым. И не последним. Но он всё равно переделывал его заново. Укрепил корпус. Поменял крепление. Добавил защитную решётку. И, поколебавшись, — слабый стабилизатор, чтобы свет не мигал. — Чёрт, — пробормотал он, заметив, что переборщил. — Избыточно. Он всё равно оставил. Фонарь загорелся ровным, спокойным светом. Не ослепляющим. Не резким. Таким, от которого не болят глаза. Тони долго на него смотрел. Потом резко выключил, сунул в карман куртки и пошёл. Комната Питера встретила его тишиной. Мужчина остановился в дверях, уже почти готовый развернуться. Потом всё же постучал — коротко, неловко. — Пацан. Пауза. — Я… э-э… — он прочистил горло. — Есть минутка? Питер поднял голову. Посмотрел. Впервые — прямо. Тони на секунду замер. Потом выдохнул и сделал шаг внутрь. — Я тут… кое-что сделал, — сказал он, глядя куда угодно, только не на Питера. — Хочу показать. Он вытащил фонарь, включил на секунду — ровный свет залил пол. — Это не подарок, — тут же добавил он резко. — Это… тест. Нужно мнение. Питер смотрел на фонарь. Потом на Тони. Потом снова на фонарь. Медленно встал. Он не улыбался. Не кивал. Просто подошёл ближе и осторожно взял фонарь в руки, проверяя вес, баланс, кнопку. Свет снова загорелся. Ровный. Спокойный. Питер поднял взгляд. — …Хорошо, — сказал он тихо. Одно слово. Хриплое. Настоящее. Тони моргнул. — Ну… — он дёрнул плечом. — Я, вообще-то, надеялся на критику. Питер едва заметно качнул головой. Пауза. — Пойдём, — сказал Тони уже спокойнее, отступая к двери. — Покажу, что дальше. Питер пошёл за ним. Не рядом. Но и не отставая. И этого на сегодня было достаточно.