Built From the Same Dirt

      Оставленные волчьими зубами раны уже почти не тревожили, но раненный ковбой продолжал топить боль на дне бутылки, или – как, например, сегодня – обшарпанной походной кружки. Виски легко скатывался по горлу глоток за глотком, оставляя после себя приятное тепло. Оно растекалось от груди до самых кончиков пальцев. Джон знал, что наутро тепло сменится ледяным ознобом во всем теле, тошнотой и головной болью, но сейчас, как и всегда, минутное утешение он ставил превыше временного благополучия.       — Выпей со мной, Карен, — едва завидев знакомый силуэт, окликнул он девушку. Под вечер в лагере было прохладно, и обычную свою юбку Карен сменила на длинное красное платье. Плечи блондинки были укрыты потертым плащом-ветровкой, но одетый подобным образом он едва ли спасал от холода.       — Мне пока хватит, — добродушно отшутилась она.       — О... — Понимающе вздохнул Марстон, — Значит, тебе противно мое общество?       — Нет, но... — Неловко рассмеялась мисс Джонс. Меньше всего она сейчас хотела вступать в перепалку с мужчиной, за милю оповещавшем о своем приближении райским ароматом перегара, пота и дешевого виски.       — Ты слишком утонченная и... надменная, — продолжал Джон, будто и не слыша ее. Карен как можно более незаметно для собеседника закатила глаза, и, взмахнув бердами, за пару шагов выросла над Марстоном. Смотрела она с укором, сверху вниз, как обычно хорошая мать смотрит на проказливого ребенка, если тот прогуливает вечернюю школу.       — Но Эбигейл...       — Мы ведь не женаты, ты знаешь, — перебил ее мужчина, улыбнувшись одними уголками губ и с несвойственной пьяному человеку силой и ловкостью ухватив Карен за талию, усадил девушку к себе на колено. Впрочем, ненадолго – Джонс тут же, толкнув Марстона в грудь, вскочила, закричав так, что слышно было, кажется, в самом Валентайне:       — Убери руки, Марстон! Ты ведешь себя как идиот!       — Впрочем, ничего нового, — послышался из-за спины едкий комментарий. У Джона дернулась верхняя губа. Артур сегодня вернулся рано, не дожидаясь пока заснут соседи по лагерю. Если бы в учетной книжке с завидной регулярностью не появлялось его имя, выведенное идеальным до зависти почерком, Джон давно бы начал беспокоиться за пропажу Моргана. Не то чтобы он беспокоился за самого Моргана...       — Ты! — Откинув лишние размышления, Марстон вскочил и тут же запнулся о собственную ногу, не упав только благодаря блестящей реакции и железной хватке Артура, вцепившегося в его предплечье, будто желая оторвать руку незадачливому "малышу Джонни". Впрочем, вряд ли он когда-то вновь так его назовет, даже в собственных мыслях. Не то чтобы Джону хотелось бы... Вдоль лопаток, от затылка до самого копчика пробежал табун мурашек. Джон вырвался. "Господи, да что это со мной?!" — Одернул сам себя Марстон, — "Веду себя будто тринадцатилетняя девчонка!"       — Только и можешь теперь, что языком трепать? — Оскалился Марстон, — Кажется, ты совсем растерял хватку Морган. Или пойдешь, выйдешь со мной на мужской разговор?! — Тот в ответ саркастично фыркнул, уже готовясь было уйти, но обернулся, краем глаза уловив движение сбоку. В этот раз скорости реакции стрелка не хватило, и тот пошатнулся от вялого, но хорошо поставленного удара в челюсть. Карен вздохнула пораженно и испуганно. Правильно все-таки говорят – опыт не пропьешь.       — Мисс Джонс, — Артур тут же переменился в лице, — Прошу нас извинить, — вздохнул Морган и, крепко ухватив Джона за запястье, сам направился в сторону рощицы, обступившей со всех сторон их лагерь – маленький и скромный, но уже успевший стать родным. Банда Голландца укрылась под самым боком у цивилизации, буквально в трех шагах от крупнейшего в штате города – Валентайна. Он тоже не мог сравниться ни с Парижем, ни даже с Блэкуотером, в котором Датч решил остаться в прошлый раз, но было что-то особенное, родное в этой паре улочек из маленьких деревянных домиков, грязных дорогах и запахе конского навоза.       Время едва перевалило за полночь, но тонкий полуобруч месяца почти не давал света; звезды в свете ламп казались бледными и как никогда далекими. Джон смотрел на них, но думал вновь об Артуре.       Едва деревья укрыли их от случайных взглядов соседей по лагерю, Джон подался вперед, вновь вырвался из хватки Моргана – тот будто и не сопротивлялся – и схватил его за пыльный ворот голубой рубашки в тонкую синюю полоску, дернул на себя, чтобы наконец вглядеться в его лицо, такое знакомое и непривычно чужое одновременно. То ли покрытый небрежной щетиной подбородок старшего ковбоя оказался слишком близко, то ли ватные ноги совсем уже не держали, но Джон укололся, отпрянул резко, но пальцев не разжал.       — Что ты делаешь, Джон? — Спросил Артур устало.       — Провоцирую тебя, — без утайки ответил тот, — и ты на эту провокацию ведешься. Ну же, Морган – ударь меня! — Обычно он заводился с полуоборота, и сейчас Марстону как никогда нужно было ощутить на щеке тяжелый, отрезвляющий удар мазолистой мужской ладони, но на лице Артура не дрогнуло ни мышцы. Он стоял молча, бездвижно, только смотрел – почти также как пару минут назад смотрела Карен – то ли зло, то ли с жалостливым укором.       — Ударь меня! — Повторил Джон громче, едва не касаясь его губ своими.       — Черт... — Тихо выругался Морган и впервые за весь вечер посмотрел на него в ответ, — Какой же ты дурак, Марстон... Третий десяток пошел, а ты все никак не повзрослеешь.       — Прекрати это! — Голос раненого ковбоя теперь больше напоминал звериный рык, — Хватит вести себя так, будто ты чем-то лучше меня! — На самом деле Артур был лучше. Джон это знал куда лучше него самого, но никогда бы не признал, — Ты... Я... Между нами нет разницы... Мы ведь из одной грязи вылеплены, Морган! — Плюясь этими словами, будто ядом, ощущая на своих губах учащающееся с каждым мгновением дыхание Артура, Джон больше желал самого себя убедить в истинности сказанного, нежели доказать что-то названному брату, добиться наконец перемены – в лучшую сторону – в их отношениях. Марстон давно смирился: смирился видеть холод в лазурных глазах самого близкого человека, не чувствовать на плече тепло его ладони, слышать ноты презрения и недоверия в бархатистом голосе. Он в момент захотел похоронить заживо их обоих, точнее – все, что от них осталось: сжечь угли от уже сгоревших однажды мостов, раздробить в пыль кирпичи погруженных в забвение дорог, ведущих к нему, вырвать с корнями каждый дорожный указатель с противной до тошноты надписью: "Морган". Он захотел жадно, словно пустынный волк к чистой воде оазиса, прильнуть к его губам, так соблазнительно дрожащим напротив, искусать до крови, почувствовать на кончике языка его вкус и умереть в тот же миг, чтобы никогда не отстраняться, не встречать разочарование в его взгляде, не слышать тихое, укоризненное: "Джон...". В свете звезд его зеленые глаза отливали призрачной голубизной, будто подернутые водной рябью, и в этих глазах, на самом дне, будто в реке солнечным летним днем, он разглядел ответ. Не то чтобы он хотел его узнавать...       — Из одной грязи, значит?