Сломленный король

В присутствии Усока и Джунхо комната уже не казалась такой зловещей, как прежде, исчезли все мрачные тени, ползавшие по стенам, кроваво-красный свет сменился на яркое, заставляющее слезится глаза, свечение лампочки. Усок нервно мял полы халата, на его лице отчётливо прослеживался отпечаток страха, нанесённый непреклонной рукой вербовщика. —Значит, вы твёрдо намерены остановить игры? — спросил Джунхо после его сбивчивого объяснения о том, как он вообще дошёл до жизни в мотеле и бесчисленным скитаниям по станциям метро. Кихун кивнул, не отрывая глаз от растянувшегося в розовом кресле тела вербовщика. Если бы не этот уже мёртвый человек, Кихун бы сел в тот самолёт и зажил совершенно другой жизнью. Игнорируя пытливые взгляды Джунхо и Усока, Кихун подошёл ближе к остывающему телу. В подбородке вербовщика зияла дыра, на лоб, окропленный кровью, небрежно упало несколько прядей, выбившихся из старательно уложенной гелем причёски, дорогущий на вид пиджак криво съехал с мужских плеч. Вербовщик был мёртв, но какой-то далёкой частью себя Кихун не мог этого принять. Но факт есть факт: Кихун, благословенный матерью-фортуной, выжил, в то время как вербовщик потерпел поражение в собственной игре и пустил себе пулю в голову. Смерть вновь дыхнула ему в лицо своим ледяным дыханием, мягко коснулась костлявой рукой его спины, но не забрала с собой, пощадила. Кихун не испытывал какого-либо триумфа от того, что он выжил, это просто случилось. Он закрыл глаза, мысленно воспроизводя предшествующие теперешнему положению события. — Вы так сильно скучали по мне, господин Сон? Потому что я не нахожу иного объяснения тому, как рьяно вы пытались меня поймать, — весело пролепетал вербовщик, делая последний и особенно громкий глоток клубничного молока. Затем он небрежно смял коробку и, даже не глядя, бросил её, точно попав в мусорное ведро. Кихун ничего не сказал, продолжая прожигать мужчину тяжёлым, свирепым взглядом. Воздух между ними был густым, давящим. — Сыграем в игру? До этого русскую рулетку Кихун мог наблюдать только в фильме, каком-нибудь проходном боевике, где для подогрева интереса зрителя главный герой вступал в схватку с удачей. Он не мнил себя главным героем, однако всё равно решился испытать судьбу, сидя напротив алчного взора вербовщика, с азартом крутящего барабан. Раздался щелчок, прозвучавший в тишине комнаты почти как приговор. Вербовщик со стуком положил пистолет на деревянную столешницу и крутанул его. Дуло остановилось на Кихуне, молчаливо поддержав своего владельца. Кихун, подняв взгляд от пистолета, точно уставился в мерцающие глаза оппонента. Не отрывая взора от дьявольски красивого лица, он поднял пистолет и прижал непреклонное дуло к своей голове. Палец плавно нажал на курок. Щелчок. Ничего. Испустив вздох облегчения, Кихун вернул оружие на место. Вербовщик, приподняв уголки губ в подобии улыбки, взял револьвер в правую руку; он заинтересованно уставился на него, будто любуясь. Затем он резко приставил его к виску, обнажив белые зубы в зверином оскале. Кихун брезгливо морщится от этого дешёвого спектакля. Щелчок. Ничего. Вербовщик больше не сидит, он нависает над столом, оскал исчез, однако лицо его всё ещё хранит отпечаток того безумия, продемонстрированного ранее. Возвышаясь над Кихуном, он, очевидно, пытается оказать на мужчину психологическое давление, заставить того сломаться, умолять. Но Кихун, прошедший через больший ад, даже не дрогнул. Вербовщик, издав смешок, поднимает пистолет и прижимает его дуло ко лбу оппонента. Он забавляется, наблюдая за безучастным лицом Сона. — Король, — выдаёт вербовщик с долей снисхождения. — Мой сломленный король. — Твой? — с чистым отвращением выплёвывает Кихун, сурово насупив брови. Это придаёт его облику очаровательное мужество, которое заставляет желудок вербовщика взбудораженно кувыркнуться. — Мой. Ведь только благодаря мне ты получил власть, — твёрдо убеждённый в собственной правоте, вербовщик отвечает резко и уверенно. Дуло плавно скользит вниз, останавливаясь на губах Кихуна. — Если под властью ты подразумеваешь те грязные деньги, то ты глупец, — едва сдерживая злость, выдавливает из себя Кихун. На душе становится совсем паршиво, стоит ему только вспомнить о четырёхста пятидесяти пяти мёртвых людях, чья кровь омывала деньги, сваленные в одну большую кучу в одной из нижних комнат любовного отеля. — Отчаяние вам к лицу, — напрочь игнорируя его слова, говорит вербовщик. Взгляд у него голодный-преголодный, как у хищника, завидевшего добычу. Кихун совершенно не ожидает того, что последует за этими словами. Вербовщик резко хватает его за челюсть и яростно сдавливает её, побуждая Кихуна приоткрыть рот. Пистолет с характерным звуком ударяется о зубы. Как бы Кихун не сопротивлялся, вербовщик сильнее, его стальная хватка причиняет боль, он толкает ствол всё глубже в тёплую полость рта Кихуна. Вербовщик дрожит от возбуждения, охватившего его при виде соблазнительной буквы «О», образованной податливыми губами старшего мужчины. Это было триумфально, унижать его вот так. Он медленно нажимает на курок. Щелчок. Ничего. Наконец Кихун отталкивает от себя вербовщика. Тот с тихим вскриком приземляется в кресло, ножки которого опасно скрипнули под оказанным давлением. Кихун тяжело дышит, его глаза ошалело глядят на пистолет, безвольно упавший на стол. — Ублюдок! — яростно восклицает он, ударив по деревянной поверхности кулаком. Костяшки начинают пульсировать от боли, но Кихуну плевать на эту боль, он беззастенчиво игнорирует её. — Я волен делать всё, что угодно в своей собственной игре, — невинно парирует вербовщик, картинно разводя руками. Черт побери, Кихун определённо ненавидит его. Вербовщик поднимает пистолет и снова нависает над столом. Кихун опасливо косится на него и отодвигается как можно дальше. Подстегиваемый пристальным взглядом другого, вербовщик прижимает дуло к собственным губам, оставляя на холодном металле горячий поцелуй. Возбуждение тяжело обрушивается на него, обволакивая разум густым туманом, он тихо стонет, разбавляя комнату новым, сладостным звуком, с восторгом ощущая, как натягиваются брюки в области паха. Обхватив полными губами ствол, он совершает до безобразия пошлое движение, имитирующее оральные ласки. Кихун напротив него давится воздухом, его лицо комично вытягивается. На ободе ещё присутствует след от слюны Кихуна. Вербовщик жадно слизывает этот след языком, будто умирающий от жажды. Его щеки залиты лихорадочным румянцем, а глаза маниакально блестят, когда он засовывает ствол револьвера во влажную пещеру своего рта. Дуло под мановению руки достигает глотки, щекоча её лёгким холодком. Прямой вызов смерти. Насмешка над жизнью. Вот как охарактеризовывает этот акт похотливого истязания над несчастным пистолетом Кихун. Зловещий красный свет символично падает на правую половину лица вербовщика, делая акцент на слегка прищуренном глазе, что придаёт его облику удивительную двойственность, потому что на второй половине лица глаз широко распахнут. Вербовщик нажимает курок. Щелчок. Ничего. Широко улыбаясь во весь рот, вербовщик вынимает дуло изо рта и передаёт его Кихуну. На какой-то миг их руки соприкасаются, и Кихун пораженно выдыхает, будто он обжёгся. Прикосновение не случайное, понимает он, видя, как усиливается блеск торжества в чужих глазах. Напряжённое молчание разрушает глубокий баритон вербовщика: — Вы боитесь? — его тон игривый, будто он флиртует с ним. — Не стоит. Удача всегда на вашей стороне. Кихун молча нажимает на курок. Щелчок. Ничего. Облегчение затапливает его в ту же секунду. Вербовщик же продолжает улыбаться, но Кихун видит, как осознание неизбежной смерти медленно вырисовывается на его красивом лице. Правая сторона холодно принимает проигрыш, левая — боится. По крайней мере, так кажется Кихуну, когда он внимательно изучает человека перед собой. — Было приятно поиграть, — глухо шепчет вербовщик, опираясь подбородком о пистолетное дуло. Затем следует выстрел.