Пирс

Сону просыпался каждый день в одно и то же время — 07:24. Не потому что так звенел будильник, а потому что тело привыкло к рутине. Словно сработанная система без сбоя выталкивала его из сна, а дальше всё происходило по привычному сценарию: тёплая вода в душе, холодная чашка на губах, джазовая музыка без слов на фоне. Ни-Ки уже не спал. Он всегда вставал первым — говорил, что не любит просыпаться последним в доме, где «и так всё уже привычно». Нишимура сидел на подоконнике, босыми ногами касаясь пола, и щурился на дымчатый свет над крышами. В руке — тлеющая сигарета, во взгляде — полное отсутсвие. — «Доброе утро», — проговорил Сону тихо, словно боясь нарушить хрупкое равновесие комнаты. Ни-Ки слегка кивнул, не оборачиваясь. Он не говорил «доброе утро» — не потому что не хотел, а потому что, казалось, не верил, что утро может быть добрым. Вообще, Рики говорил мало. Любовь к тишине была похожа на привычку дышать под водой — неестественно и неправильно, но устойчиво. Сону налил себе кофе в чашку и сел напротив, разделяя с младшим странное утро, в котором было всё: тепло, мягкий свет, два человека в одном пространстве. И всё же — как будто ничего. — «Хочешь, съездим куда-то сегодня?» — спросил Ким, больше для того, чтобы услышать самого себя в этой комнате. — «Куда?» — голос Ни-Ки был почти вкрадчивым, как легонький шелест бумаги. Нишимура наконец повернулся, посмотрел на Сону — внимательно, глубоко, словно пытался нащупать в нём то, чего сам давно не чувствовал. — «Всё равно. Главное — не здесь». Ни-Ки слегка пожал плечами. Он не возражал. Он никогда не возражал. Это была часть его странной доброты: соглашаться, даже когда внутри всё кричало «нет». Пока Сону допивал кофе, он поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз чувствовал что-то по-настоящему. Не как мысль, не как реакцию, не как жест — а как ощущение, которое прожигает изнутри. Всё вроде бы есть. А вроде бы и нет. Они выехали после полудня. Ни-Ки, как всегда, сел за руль — Сону любил смотреть в окно, пока мир уверено катится мимо, не вникая, куда именно. За окном плыли одинаковые улицы, немноголюдные, как обычно по выходным в этом районе. Солнце висело в небе с ленцою, словно устало освещать города, где люди всё реже смотрят вверх. — «Ты ведь не работаешь сегодня?» — спросил Ни-Ки, не глядя. Сону отрицательно покачал головой. — «Я больше нигде не работаю». Ни-Ки сжал руль сильнее. Не из злости — просто так он справлялся с тем, что не знал, как сказать: «Ты ведь мне не говорил», «Ты в порядке?», «Ты собираешься исчезнуть?» Но Нишимура просто кивнул. Это тоже стало привычкой — не задавать лишние вопросы, когда знаешь, что не готов услышать правду. Они ехали без навигатора, наугад. Словно если свернуть в нужный момент, можно попасть в то место, где что-то всё ещё возможно. — «Скажи», — Сону вдруг нарушил тишину. — «А тебе когда-нибудь казалось, что ты живёшь не свою жизнь?» Ни-Ки усмехнулся, горько. — «Постоянно». — «Тогда почему ты остаёшься в ней?» Пауза. На радио заиграл старый трек — глухо, как будто из соседней машины. Ни-Ки выдохнул медленно, словно затянулся долгой мыслей. — «Потому что не знаю, как уйти, не бросая людей. Даже если они уже давно не ждут тебя». Сону смотрел на него. В профиль Ни-Ки выглядел так, как и жил — спокойно, красиво, закрыто. Лицо редко выдавало что-то, кроме ровного безразличия, а глаза… Глаза были теми самыми дверьми, которые нельзя открыть, не потеряв что-то своё навсегда. — «Я тебя жду», — сказал Сону почти шёпотом, неуверенно, словно самому себе. Ни-Ки не ответил. Машина свернула на старую дорогу к заброшенному пирсу — место, которое они нашли однажды случайно и с тех пор возвращались туда, как к обрыву, за которым — море. Там не было ничего особенного: ржавые перила, серый бетон, запах водоростей. Но там они могли молчать по-настоящему. Не из пустоты — из доверия. Сону сел на край пирсы, по-ребячески свесив ноги. Ни-Ки встал ровно, струной, чуть позади. Ветер слегка шевелил светлые пряди. Рики смотрел на Сону. Думал, как легко он научился держать его на расстоянии вытянутой руки. Как страшно было перейти эту грань. — «Ты ведь всё равно уйдёшь, да?» — спросил Нишимура тихо. Сону не повернулся. — «А если я уже ушёл, просто забыл закрыть за собой дверь?»

***

Ночь на пирсе была плотной, как ткань, спешно натянутая над головой под проливным дождем. Тишина, в которой слышны были только отголоски волн и невысказанных мыслей, ложилась между ними как третье присутствие — не мешая, но ощущаясь. Сону лежал спиной к холодному бетону, глядя в чёрное небо. Рядом, на расстоянии вытянутой руки — Ни-Ки. Нишимура не курил, не говорил, не двигался — словно был вырезан из самой этой тишины, третьей лишней, из тех мгновений, когда всё внутри смолкает. — «Если бы можно было остаться здесь навсегда», — Сону говорил медленно, лениво, словно пробуя слова на вкус, прежде чем выпустить их. — «Ты бы остался?» Рики не ответил сразу. Лишь медленно сел рядом, подтянув колени к груди, пусто уставился в воду. В отражении фонаря на поверхности мерцало что-то, похожее на звезду — одна, бледная. — «Навсегда — это слишком громко», — сказал он, почти беззвучно. — «Я не умею так». — «Ты просто не пробовал», — тихо сказал Сону. И замолчал. Ким знал: нельзя давить, нельзя просить, нельзя тянуть за те нити, которые удерживают Ни-Ки в балансе. Всё, что можно — быть рядом. Дышать в одном темпе и молчать в одной тишине. Спустя минуту Ни-Ки лег на бетон рядом, едва касаясь плечом чужое. — «Когда ты молчишь, мне легче», — проговорил он, глядя в небо. — «Будто я не один». Сону обернулся к нему — не резко, не с вопросом, просто повернулся. — «Ты не один, Рики». Нишимура посмотрел прямо в глаза напротив. Несколько секунд — век. Во взгляде не было защиты или заботы. Только усталость. Только то, что остаётся, когда скидываешь ненастоящую кожу. — «Мне страшно, Сону», — сказал Нишимура. — «Когда ты рядом — особенно страшно. Потому что вдруг становится важно, чтобы ты остался». Сону ничего не ответил. Просто протянул руку и коснулся пальцами его руки. Легко. Осторожно. Почти что случайно. Но этого касания хватило, чтобы зашевелилось что-то глубоко внутри — у обоих. Неназванное. Хрупкое. Настоящее. Парни лежали на спине, плечом к плечу, на потрескавшемся пыльном бетоне, ещё хранившим в себе дневное тепло. Небо над ними было густым, бархатным, словно нарисованным маслом, с редкой россыпью звёзд, равнодушных, далеких, но таких манящих. Сону слегка повернулся боком, рука будто случайно легла на грудь Рики. Пальцы не сжали ткань, не искали чего-то — просто лежали, как будто говорили: я здесь. Ни-Ки не пошевелился, не отстранился — только дыхание чуть нервно сбилось. Ким придвинулся ближе, прижался щекой к плечу младшего. Тихо, деликатно, с той осторожностью, что возникает не от страха, а от ценности происходящего. — «Ты не против?» — шепнул он. Ни-Ки отрицательно покачал головой. Голос был хрипловат, но тёплый: — «Я боялся, что ты не сделаешь этого первым». Нишимура развернулся к Сону, обнял его за талию — неуверенно, но крепко, словно искал опору, которой давно не было. Тела соприкоснулись: грудь к груди, колени, лбы. Тишина между ними перестала быть пустотой — она стала домом. Сону медленно провёл пальцами по спине Нишимуры, через тонкую ткань футболки. Ладонь знала, как долго Ни-Ки носит в себе холод, и как трудно согреться, когда привыкаешь не чувствовать. — «Ты дрожишь», — заметил Ким. — «Да», — тихо ответил Рики. Они лежали так долго. Говорили редко, словно каждое слово нужно было тщательно отмерить, перед тем, как сказать. Чаще молчали. Слушали, как дышит ночь, как хрустит трава у обрыва, как звёзды — такие далекие — всё равно падают ближе, если просто прижаться друг к другу. Сону облегчено закрыл глаза и прошептал: — «Если бы время можно было остановить, я бы хотел, чтобы оно застыло здесь». Ни-Ки кивнул, прижимая старшего крепче. — «Здесь — это первое место, где мне не хочется исчезать».

***

Сону проснулся от прохладного ветра. Он нежно коснулся его щеки, словно кисть художника провела едва заметную, изящную линию. Ким моргнул, пытаясь вспомнить, где он вообще находится. Под спиной — твёрдый бетон. Над головой — блеклое небо, ещё не утро, но уже не ночь. Рядом — ровное, тёплое дыхание, чужое сердце под его щекой. Сону не сразу понял, что всё ещё на пирсе. Просто лежал, уткнувшись лицом в грудь Ни-Ки, прижатый к нему пледом и крепкими, обнимающими руками. Под ними — любимая куртка Рики, немного влажная от ночной росы. Сбоку валялась пустая пачка сигарет младшего. Ни-Ки спал. Лицо было почти беззащитным — без напряжения, без тех внутренних стен, которые он всегда возводил днём. В уголках губ — ни намёка на усмешку, только лёгкое, спокойное выражение чего-то почти мирного. Сону не шевелился. Просто слушал. Сердце под щекой билось ровно и глухо, как старый метроном, задающий ритм не спешащему времени. Ким провёл пальцами по предплечью Рики — медленно, словно проверяя, действительно ли это не сон. Тот не проснулся, лишь крепче прижал его к себе, словно даже сквозь сон всё чувствовал. Пахло морем, прохладой, чем-то забытым и настоящим. Сону снова закрыл глаза. В этом утре не нужно было слов. Не нужно было объяснений, ни планов, ни будущего. Было только: бетон пирса, выцветшее небо, и двое — в тишине, которая больше не была одинокой. Сону не знал, кто из них первым сдвинулся ближе. Может, он сам чуть сильнее уткнулся носом в ключицу Рики. Может, Ни-Ки сам потянулся к нему сквозь полусон. Всё произошло почти неслышно, словно само собой. Старший только приоткрыл глаза — встретился с его взглядом. Ни-Ки уже не спал. Он смотрел на него из-под ресниц, близко, так близко, что можно было сосчитать все родинки на его лице. Тишина между ними была не пустой — она умеренно дышала. — «Привет», — прошептал Сону, еле слышно, больше губами, чем своим голосом. Ни-ки чуть улыбнулся. Совсем чуть. И не сказал ни слова. Просто наклонился вперёд — осторожно, словно спрашивал разрешение. Лбы соприкоснулись первыми, затем — носы. Сону не отстранился. Лишь закрыл глаза и позволил себе забыть всё, кроме этого момента. Поцелуй был лёгким. Почти неловким, словно впервые. Без спешки, без давления. Как будто никто не хотел убедиться в чувствах — а просто сказать: я здесь. я чувствую. я рядом. И Сону вдруг показалось, что воздух стал теплее. Что бетон под ними — не холодный. Что пирс — не заброшенный. Что утро — всё-таки доброе. Когда губы разошлись, Ни-Ки всё ещё держал его за руку. Не сильно. Просто — чтобы не отпустить сразу. — «Доброе утро», — пробормотал Нишимура, почти виновато, глядя в сторону. — «Доброе», — сразу же ответил Сону и улыбнулся. — «Мы не обязаны сразу уметь. Главное — не бояться учиться». Рики впервые за долгое время не отшатнулся от тепла. Он просто остался рядом — не из вежливости, не из привычки, а потому что впервые понял: может, не всё, что греет, обжигает.

***

всё есть — и покой, и просторы для снов, и круг разговоров, и лёгкий улов, и день расписан по чьим-то чертам, а только вот жить — не выходит, хоть хлам. всё чинно, со вкусом — и смех, и обед, и шторы играют в утренний свет, и кто-то зовёт за собою во тьму, а ты улыбаешься в пустоту. всё есть — и слова, и молчание впрок, и выжжен до тла невозможный урок. ты будто бы цела, и внутри — тишина. не боль. не любовь. не весна. ничего.