история о перекуре

губы ён ыля — мягкие. кутают нежностью — которой, кажется, ки хуну не хватало всю его жизнь. но что-то — идёт не так. в самом уголке зрения — где формы расплываются в цветные круги — замирает тень. чёрт, почему даже в момент обнажающей близости ки хун думает о другом. и — хуже, он не просто думает. он почти осязаемо, на физическом уровне, — видит другого. нежность поцелуя захлёбывается в волне стыда. всё, что ки хун может дать ён ылю в ответ — это толкаться в его рот мерзкими мыслями и лживыми образами другого человека. он пытается и не может выцеловать из сознания лицо хвана ин хо. надо взять себя в руки. ки хун отрывается, чтобы перевести дух. чтобы впервые увидеть настоящее, голое лицо ён ыля — и улыбнуться ему. и весь мир превращается в вспышку. ки хуна бьет электрическим током— не болью — а абсолютной, железной петлёй, сжимающей тело. смерть ён ыля повисает между ними. труп кровоточит — кровь вытекает и заполняет всю дистанцию. дистанцию, что раньше казалось близостью. ки хун стоит по щиколотку в этой жиже. чувствует её липкую теплоту сквозь подошвы. запах ушедшей жизни бьёт в нос. — нет, — повторяет ки хун осипшим голосом. — нет, нет. он резко отступает назад. вытирает губы тыльной стороной ладони. трёт их с такой силой, будто пытается содрать не только поцелуй — но и кожу, которой этот поцелуй касался. его губы горят от прикосновения мёртвого. того, кого только что не было. и того — кого никогда не существовало. ки хун делает еще несколько шагов назад. отшатывается от ин хо, как от взрыва. останешься рядом чуть дольше — и сгоришь дотла. спина с гулким стуком ударяется о стену кофейни — но он не чувствует боли. — директор… я… простите… я не… тело, годами обученное покорности, само складывается в унизительном поклоне. мысли разрываются внутри: я не хотел. я не знал. это была ошибка. но ошибки не было. это было жестокое, продуманное издевательство. и эта мысль — как удар хлыста — распрямляет его спину. — а… – не возглас. выдох, как из лопнувшей грудной клетки. ки хун скользит взглядом по лицу ин хо, выхватывая черты ён ыля. — а, ну конечно. конечно. шок сменяется чем-то кислотным. чем-то, что поднимается из желудка — и рвётся наружу хриплым, не своим голосом. — ты… — ки хун переводит дух. смотрит исподлобья, губы дрожат; но вот голос — звучит слишком твёрдо. — ты долбанный ублюдок! можно ли кричать на своего начальника? к чёрту начальника. и к чёрту его игры. ки хун сейчас — не его сотрудник. он — униженный и растоптанный человек. и он — ещё никогда не был так сильно зол. — нашел себе идиота? дешёвку, которая ведётся на сраный трюк с маской и худи?! ки хун задыхается собственным голосом. как же это очевидно! идиотски и по-детски. чтобы обмануть ки хуна, даже сильно стараться не надо. почему он вообще верил в это столько времени?! потому что безмозглый придурок. безмозглый придурок, который за иллюзию тепла и заботы съест какую угодно ложь и не подавится. он видит, как уголок губ ин хо дёргается. — нет, — он поднимает палец. — замолчи! я… я тебе душу выворачивал! каждый перекур. жаловался на тебя. и что ты чувствовал, а? удовольствие? смеялся над отбросом, который ведётся на каждое доброе слово? в глазах ки хуна — не просто гнев. в нём страшное, горящее осознание. — ты мог меня уволить! вышвырнуть! но тебе надо было настолько сильно унизить меня? — он подходит ближе. адреналин вышибает здравый смысл. он тыкает пальцем в грудь директора. — внутрь залезть и наизнанку вывернуть?! ки хун полюбил двух мужчин. а оказывается, любил одну — самую мерзкую ложь в своей жизни. — зачем это всё?! — голос вытекает острым выдохом. — хоть одно честное слово. я не уйду, пока ты не ответишь. внутри противно жжёт. ин хо хочет сказать тысячу слов — но ки хун не поверит ни одному из них. защитить ён ыля от директора — вот где черта. ки хун ясно дал понять, что видит в оджино кэпитал опасность. оджино кэпитал — это ин хо. ин хо — это оджино кэпитал. ин хо — это опасность. ён ыль должен был быть лучшим, что есть в ин хо. тем, что могло бы быть любимым. тем, что могло бы касаться ки хуна и не оставлять ожогов. но ён ыль не может существовать — и не может стать реальностью. это тупик. конечная станция. настоящий ин хо проиграл своему же призраку. что ж, раз «лучшего» в нём нет — пора познакомиться с худшим. с ночным директором хваном ин хо. машинальным движением он хлопает по карману и достаёт пачку сигарилл. затягивается, выпуская густую струю дыма. хоть какая-то завеса между ними. — пойдём, — это приказ. не предложение. и идёт к своей мазерати. идёт не оглядываясь, но все время держа ки хуна в поле зрения. — какого чёрта! и ты сваливаешь после всего? никуда я не пойду! но ин хо знает, что ки хун последует. не из страха, не из покорности — а из того самого наивного любопытства, которое в нём так нравится. из необходимости дойти до конца этой чёртовой истории. показать ему порт? нет. нужно решить дела на месте — раз и навсегда. ин хо открывает бардачок. в бардачке пушка — всегда там. но пользоваться ей лично ему не приходилось давно. обычно хватает присутствия — или кулаков. он берёт оружие в руки. — ты хотел честного слова. вот оно. ки хун смотрит на пистолет, потом на него. в его глазах — ужас, смятение и какая-то дикая, непонимающая ярость. — ты понятия не имеешь, что стоит за этим бизнесом. так что спасать тут некого, герой. он смотрит на бледное, испуганное лицо ки хуна и выдыхает клуб дыма.

***

ин хо возвращается с дела, порученного иль намом. кровь на руках. на лице. липкая, противная. руки дрожат — но крепко сжимают пушку, которую ему дал иль нам. он не отпускает её, будто это якорь в мире, который поплыл куда-то не туда. он заходит в кабинет. иль нам сидит за столом, курит сигару. окидывает ин хо взглядом — с ног до головы. — в таком виде больше в офисе не появляйся. ин хо не может вымолвить ни слова — просто кланяется и кладёт пистолет на стол. руки всё ещё трясутся. — первый раз убивать всегда тяжело, — интонации иль нама звучат так, будто рассказывает о погоде. — с десятого — будешь засыпать спокойно. хлопает его по плечу и улыбается. — молодец. с заданием справился чисто. ин хо смотрит на свои дрожащие руки. тошнит. но сквозь тошноту пробивается что-то другое. он поднимает глаза на иль нама. дрожь в руках понемногу стихает. — что дальше? — еле слышно спрашивает он. иль нам усмехается. — а дальше, мальчик мой, — он затягивается сигарой, — настоящая жизнь. ты привыкнешь. настоящая жизнь — за десятки убийств и двадцать прошедших лет — так и не началась.

***

этот мир, в котором пистолет оказывается частью разговора, не существует. не может существовать. ки хун давится собственной слюной. каждый вдох даётся с усилием. лёгкие наполняются не кислородом. наполняются той чёрной, вязкой субстанцией, что течёт из пустоты между сон ки хуном и хваном ин хо. ки хун чувствует её вес — в груди, на языке, под веками. ки хун не понимает — не успевает понять — что это не угроза. что это способ — болезненно и резко — рассказать правду. ки хун думает, что быстро схватывает; а унижение — его единственный, позорный талант. он падает на колени перед ин хо. суставы неприятно вскрикивают от резкого рывка. ки хун жмёт кулаки к бёдрам и боится поднимать глаза. горло сжимает спазмом. царапает наждачкой, резкой острой болью. его — снова — тошнит под ногами директора. на этот раз, не приятной тошнотой — от того, что так старается взять член слишком глубоко в горло. на этот раз — готовясь к пуле в лоб. плечи трясутся. он дрожит и не видит перед собой ничего, кроме размытого асфальта. это хуже любой драки. хуже любого дня, когда коллекторы прикладывали его головой к унитазу. это — финал. так заканчивают люди, которые лезут не в свое дело. зачем ему показывать пушку, если он не собирается спускать курок? но страшнее всего — не идиотский пистолет. страшнее всего то, что его держит — его ён ыль. человек в белом худи и очках. человек, кутавший его теплом. человек — заботливо вытиравший сперму с его лица. нежно целующий, закрывая глаза тёплой рукой. теперь ки хун сидит на коленях у кафе — где они вместе пили сладкий и приторный макиато, — и готовится быть пристреленным. — вы поняли, — толкает он через слёзы, — зачем я сюда устроился. лучше бы сразу пристрелили. чем так. чем так издеваться. хуже уже не будет. он решается — вскидывает голову, смотрит внимательно. ему так сильно хочется увидеть в лице отголоски мягких глаз ён ыля. или тёмных, затягивающих глаз директора. хоть кого-то знакомого. вместо этого он видит кого-то чужого и — бесконечный холод. и не понимает, как человек — которого он полюбил, — может мучить его так сильно. — я правда хотел как лучше. я же… я же хотел помочь! я хотел предупредить! что вы работаете на плохих людей… я… я же защитить вас хотел, директор хван! «директор хван» само, слишком неосознанно, вырывается из его рта. будто он ждёт, что ин хо вернётся. но ён ыль мертв — а директора хвана больше нет. подарок на первое спустя столько лет свидание — два трупа. третьим скоро станет он сам. ки хун зажмуривается и вжимает голову в плечи, всем телом готовясь принять пулю. веки сжаты так сильно, что перед глазами пляшут багровые круги. слышит собственное сердце, пульсирующее где-то в горле. он почти слышит хлопок. почти чувствует, как свинец разрывает плоть. внутренности пульсируют агонией: кричат так громко, что даже не успевают попрощаться с никчёмной, неудавшейся жизнью. но выстрела нет. вместо этого ки хун чувствует тепло на макушке. через секунду — тяжесть ладони на ней. пауза длится вечность. ин хо целует его в макушку — и от этого поцелуя тело ки хуна покрывается мурашками. но это не спасение. это — последнее оскорбление. от поцелуя лопается страх, ледяной хваткой сжимавший его изнутри. оставляет вместо себя только закипающий, животный гнев. поцелуй, жалость, игра в прощание — вышибают мозги из головы вместо пули. пистолет хотя бы был честным. ки хун вглядывается в лицо начальника покрасневшими глазами. на нём не издевка, а что-то, что ки хун не может назвать. усталость? сожаление? — меня никто никогда не хотел защитить. — голос ин хо тихий, хриплый. он звучит так, будто продирается сквозь пепел. — спасибо, ки хун. он выдыхает. дыхание пахнет табаком и горечью. — но защищать меня нужно от меня самого, ки хун. я не твой нежный ён ыль. и не твой директор. ты вообще — понятия не имеешь, что за монстр перед тобой. он отстраняется, и его глаза становятся прозрачными как лёд. — ты хотел правды? всё, что я делал — было правдой. никакой издёвки. и от своих слов я не отказываюсь. — ин хо усмехается, но в этой усмешке нет ни капли злорадства. только горькая ирония над самим собой. — жаль, что отказываются от меня. ки хун поднимается на ноги. слёзы на лице высыхают, выжженные волной адреналина. в глазах — чистейшее, разрывающееся отчаяние. он уже принял смерть, уже сдох в своих мыслях. смелость рождается не вопреки страху — а на его обломках. — какая ещё правда? — не выдерживает и снова кричит ки хун. слова долбятся наружу, выедая глотку кислотой. — я задал вопрос! всего один! зачем? зачем ты всё это устроил? и ты даже на него ответить не можешь! ки хун кричит — и ин хо отворачивается на секунду, прячет пистолет назад, в бардачок. движение резкое, будто он хочет запереть в нём не оружие, а часть себя. то ядро, которое нельзя было показывать внешнему миру — и уж тем более ки хуну. — тебя подвезти? — он бросает через плечо, не смотря на ки хуна. пожалуйста, скажи «да». прими протянутую руку и спаси меня из этой пропасти. — подвезти?! у тебя с головой все в порядке? — ки хун издает звук, похожий на смесь смеха и рыданий. — не ответишь. я так и думал. значит ничего. ничего и не было. ничего настоящего. он отступает от него. пятится назад. воздух между ними стекает подожжённым цементом. — взаимно, кстати, — ки хун почти давится этой неуместной ложью. но выдавливает её из себя, строя между ними стену. — ничего настоящего не было. и у меня. это — последняя крошечная месть. последняя попытка защитить то, что скручивается внутри в агоническом припадке — что-то, что он, идиот, назвал про себя любовью. ки хун разворачивается. ноги пошатываются, но он знает одно — хочется уйти как можно дальше от этого места. — можешь хоть по ногам стрелять, — бросает он, уходя. — или сразу в спину. ин хо только молчит и поджимает губы. случилось так, как он и предполагал — ки хун не стал его слушать. и всё-таки — может, предпринять ещё одну попытку? — ты спросил, зачем, — его голос негромкий, но он режет ночную тишину. ки хун останавливается — но не оборачивается. — потому что только так можно дышать. потому что только в этой лжи ты не связан по рукам и ногам своим положением. слова выходят тяжело, будто он вытаскивает их клещами из самой глубины, где прячет всё уязвимое и живое. это признание. самое честное, на какое он способен. проходит секунда. две. тишина звенит надрывом разорванных струн. — да пошёл ты к чёрту. голос ки хуна — сдавленный. истощённый, будто он не спал всю ночь и очень, очень устал. ин хо — тоже устал. смотрит вслед. смотрит, как ки хун уходит. к чёрту? он и так идет туда. но впервые за долгие годы ему показалось, что кто-то мог бы составить ему компанию. он закуривает очередную сигариллу и тяжело вздыхает.

***

утром ки хун не появляется в офисе. тишина в кабинете директора стала гуще и тяжелее. рекрутёр, зайдя с отчётом, застаёт ин хо в мрачном расположении духа. — я заметил, сона нет, — говорит рекрутёр, откладывая папку. — мне ему позвонить? — не стоит. — директор хван берёт отчёт, не поднимая головы. перед глазами — не данные о последней погрузке, которые рекрутёр передал ему, а заплаканные глаза ки хуна. может, вернётся завтра? но ни на следующий день, ни через день ки хуна нет. его стол — впервые за долгое время чистый. телефон молчит. офис буквально давит на ин хо идеальным, стерильным порядком, которого не было так долго — со времён появления горе-секретаря. сначала ин хо хотел решить проблему деньгами — как делает всегда. но — вспоминает их поцелуй в туалете кофейни. тогда пришлось долго объясняться, пусть и через слова и поступки ён ыля, а не… лично. деньгами он его только разозлит. на четвертый день ин хо достаёт свой телефон — телефон директора, а не ён ыля. в котором раньше были только сообщения про маршруты их поездок, отчёты — и вечные опоздания. и пишет одно слово, в которое заключена вся беспомощность и непростительная слабость, на которые он даже не знал, что способен. «извини.» ответа не будет. всё равно. хотя бы перед самим собой — немного легче. заблокировать контакт. ки хун нажимает на кнопку слишком быстро — рефлекторно, едва успев прочитать. посмотришь чуть дольше — и «извини» выжжет глаза. вопьётся в кожу, въестся в кровь, медленно отравит изнутри. вот так правильно. никаких больше уведомлений, никаких директоров, никаких ён ылей. когда выносят мусор на помойку — не возвращаются проверить, как он гниёт в своём баке. и уж тем более мусор не должен дёргаться в надежде, принесут ли его обратно домой в аккуратное ведёрочко. — ты там уснул? — грубо толкают его в плечо. — тут за тобой куча людей, не видишь?! ки хун смаргивает влагу с глаз — не слёзы, а чистую, концентрированную ярость. на секунду ему кажется, что он снова хочет в тот мир. какой идиот. — да пройди ты уже, — другой голос — агрессивнее и нервознее. ки хуна отталкивают; и он, не успев прийти в себя, судорожно отступает в сторону. нервная, потная масса толпится у окна — со смятыми бумажками на ставки и воняющими отчаянием купюрами. ну вот. отвлёкся и пропустил свою очередь. да без разницы. всё равно ставить уже нечего. ки хун вываливается на улицу. прислоняется к стене. делает затяжку — так резко, будто хочет задохнуться. не выдыхает, а выталкивает из себя кашлем. он сжимает телефон в ладони: кажется, он горит огнём. обжигает руку. всего одно нажатие — и он снова увидит это «извини». всего одно нажатие: разблокировать. ответить. простить. вернуться. мысль мелькает током: слабая и предательская; от неё становится невозможно муторно и стыдно. ки хун затягивается коротко, жадно. дым выходит клочьями — воздуха не хватает, чтобы выдохнуть ровно. он выпускает сигаретный дым прямо в лицо своим глупым надеждам. нет. никогда. резко оттолкнуться от стены. движение — решительное, почти злое. он кидает сигарету под ноги, давит ботинком — будто давит последнюю часть себя, которая может хотеть этой лжи. заблокировать — это полдела. надо довести до конца. и заодно получить деньги. за четыре дня закончилось всё — что было, и чего ещё не было, но уже нужно было отдавать. плата за эмоции — за липкий азарт и эйфорию игры — всегда не из дешёвых. вывеска ломбарда мигает едва рабочим, тухнущим неоном. — сколько за этот? — ки хун бросает телефон на прилавок. продавец — человек с вязкой скукой и презрением на лице — неохотно рассматривает его. — пятьдесят. — да ладно, ему пяти лет ещё нет, — отчаянно врёт ки хун. — пятьдесят, — ответ слишком безразличный. — корпус поцарапан. и батарея садится быстро. ки хун мотает головой. «поцарапан». да он сам — перецарапан до мяса изнутри. какая разница? — давайте, — сдаётся он. подписывает бумаги, не читая. одна хрустящая купюра. кажется невесомой — и в то же время невыносимо тяжелой. цена телефона. цена связи с прошлым миром. и — цена одного-единственного «извини». ки хун возвращается к кассе с новой запиской; теперь можно ставить по-крупному. не на фаворита. на аутсайдера. на серую, никому не известную лошадь с чудовищным коэффициентом. пусть будет хоть какое-то чувство: либо адреналиновый восторг, либо окончательное, тотальное дно. зато — пока он ставит, он не думает о них. о них и о нём — человеке с двумя мёртвыми лицами. не чувствует ни боли, ни стыда, ни ярости. только лихорадочный, оглушающий вакуум азарта. капли дождя размывают картину через лобовое стекло мазерати — но для ин хо так даже лучше. ему достаточно увидеть знакомый силуэт, выходящий из дверей букмекерской конторы. ки хун. стоит под вывеской. зажигает сигарету с азартной улыбкой на лице. кажется, ему весело. кажется, он развлекается. кажется. ин хо поджимает губы. лучше так, чем видеть его заплаканным на коленях. это воспоминание ещё долго не идёт из головы. азарт — хорошее лекарство. знакомое самому ин хо — хотя в его игре ставки крупнее. какая-то тёмная часть внутри него, которую он не хочет слушать, твердит: ки хун всё равно никуда не денется. на нём чёртов ресторан. его руки по локоть в твоих махинациях — даже если он сам этого не замечает. а ещё он азартный. все это тебе только на руку. но сознание вытесняет эти мысли и по-простому надеется, что у ки хуна всё лучше, чем у него. сам ин хо топит себя в работе: и дневной, и вечерней. не вылезает из порта. становится пропитан запахом соли, мазута и денег. ведёт переговоры по новым закупкам — рискованные, но могут обернуться ещё одним финансовым потоком. завтра — заключительная часть переговоров, где всё или пойдет так, как хочет ин хо, или в ход придётся пускать влияние и кулаки. на лице расплывается азартная улыбка.

***

белый свет холодильника — единственное яркое пятно тёмной комнаты. на полке — одна банка кимчи. купил недели три назад. три недели назад была совсем другая жизнь. а теперь ки хун такой же заплесневелый, как и чёртова капуста; ещё чуть-чуть — и сгниёт. кроме кимчи ничего дома нет, поэтому приходится брать банку. ки хун плюхается на пол, скрестив ноги по-турецки — и смотрит в белую пустоту дребезжащего света. надо погуглить, можно ли это вообще есть; рука привычно тянется за телефоном — и замирает в воздухе. а, да. без смартфона время тянется слишком долго. ки хун кидает быстрый взгляд на электронные часы на стене — 1:32. уже можно спать. он пережёвывает кислую капусту, едва не выплёвывает обратно и с остервенением кидает контейнер в мусорку. всё равно утром уже ел — так что ещё денёк протянет; а завтра отыграется и сразу набьёт полный холодильник. ки хун доползает до футона и закутывается в одеяло. смотрит в темноту стены. вот бы проспать подольше. тогда не придётся столько часов думать, чем занять себя. нести ответственность за собственное существование. что-то решать. что-то чувствовать. на глаза давит горячим, густым теплом. из полудрёмы ки хуна выдергивает настойчивое дребезжание звонка. ещё один звонок. ещё. он не собирается открывать — коллекторы совсем обнаглели, уже даже домой заявляются. сердце начинает колотиться на неприятно-знакомой частоте страха и кортизола. он замирает, прислушиваясь. аккуратно подходит к двери и слышит из-за неё знакомое— — ки хун. адреналин смывает остатки сна, оставляет только едкий гнев и обиду. ки хун сжимает и разжимает кулаки. придурок. ублюдок. откуда он вообще узнал его адрес? он открывает дверь — чтобы высказать всё, что думает о ночном незваном госте, и захлопнуть её обратно. слишком многое накопилось, что ему нужно сказать за эти дни. но ин хо буквально падает на него — внутрь комнаты. дыхание — хриплое, прерывистое. — ты что, напился? — начинает кричать ки хун и— замечает: разбитый висок. кровь в уголках рта. пропитанную красным рубашку. боже. кажется, простреленный бок. он в ярости, страхе и панике открывает и закрывает рот. — ки хун, — голос директора хриплый, булькающий. — помоги. ки хун разрывается: уложить его на старый грязный футон или выгнать вон? — мне больше некуда идти. — ин хо тяжело опирается о стену, оставляя на старых обоях кровавый след. — я что, на скорую похож? тебе в больницу надо! я тут — ни при чем! — он показывает руками крест, так и стоя в коридоре. — ки хун. ты же обещал меня защитить. и ин хо падает без сознания. конец первой части.