история о перекуре

ин хо выходит из ванной — волосы ещё влажные, без рубашки — она бережно сложена в грязное бельё. на боку белая, аккуратно замотанная повязка. крови уже не видно. ки хун встречает его в чёрной шёлковой пижаме; видно, как ему некомфортно — за весь день он устал от иллюзии роскоши. сейчас бы он все променял на свою порванную футболку, старые шорты и мир, где на него не вешали грязные сорок пять миллиардов. он видимо выдыхает и подходит к ин хо с лекарствами; но — буквально впихивает в ладонь и демонстративно отходит, держа дистанцию. по тому, как он недовольно тянет и поджимает губы, ясно: он всё ещё злится. — я всё обработал, — говорит ин хо, принимая и послушно проглатывая таблетки. — всё заживает, не переживай. — а я и не переживаю, — бурчит ки хун, но руки у него чуть дрожат, когда он забирает пустые блистеры. — просто если ты помрёшь, мне придется отвечать. я же теперь лицо! ин хо поднимает бровь, но молчит. хотя уголок губ дёргается — он ловит эту уловку, но не даёт себе улыбнуться. — насчёт чёртового ресторана… — ки хун кривится. — скажи, что ты просто выдумал это всё ради собрания. что я не владелец. что это был спектакль. пожалуйста. ин хо трёт переносицу, на секунду закрывает глаза, — а затем открывает и смотрит прямо на ки хуна. — я готов ответить на любые вопросы, — говорит он. — всё по-честному. смотри: юридически фирма оформлена на тебя — не более. это значит, что формальная ответственность лежит на тебе, но это не делает тебя всемогущим. не даёт тебе права устраивать бесплатные обеды для всех желающих, не даёт права превращать это место в открытую кухню для случайных людей и не отменяет правил. ки хун морщится, словно его планы раскрыли — и тут его прорывает. — ой, как ты теперь заговорил! — он тыкает пальцем в воздух между ними. — или полиция, или бесплатные обеды. а что, если мне нравится идея? я хочу накормить всех, кого ты уволил. пусть фирма, которую ты разрушил, хотя бы поест нормально! ин хо садится рядом на диван. — юридически — «mingles» твой. фактически — наш. — он делает ударение на «наш». — ты — лицо. несёшь видимую ответственность перед законом и контрагентами. мы — те, кто управляет процессом. — мне нравятся стейки. — показательно игнорирует его ки хун. — и нальём хорошее вино. ты же любишь хорошее вино? вот пусть они тоже попробуют. а то ты пьёшь сорокапятимиллиардное бодро́, а они лапшой давятся. — бордо. — насколько заранее нужно предупредить, чтобы приготовили четыреста пятьдесят пять стейков? — ки хун… — ин хо не выдерживает. — да послушай ты меня. — устрицы тоже неплохие. а тартар мне не нравится, как сырую котлету жуешь — не будем так позориться перед моей фирмой. ки хун отчётливо делает ударение на слове: моей. подчеркивает, что это не оджино — а та, разрушенная, стертая в пыль; но всё ещё — его. ин хо встаёт и медленно ходит по комнате, оставаясь в поле зрения ки хуна. — всё, что касается операций, переводов, поставок — нужно согласовывать, если ты вообще захочешь в это лезть. отчитываться лучше… передо мной. он делает паузу. ки хун пытается смириться с ощущением, что его использовали, но в голосе ин хо нет ни оправданий, ни угроз — только расчёт и оттенок чего-то, похожего на заботу. он правда считает, что так будет лучше. — и, пожалуй, нужно будет тебя познакомить с тем, кто важнее меня по многим вопросам. — мужик в чёрном? — подаёт голос ки хун. он ему сразу не понравился. — что? нет, нет, не он. вы с ним не виделись на сегодняшнем собрании. он их не посещает по состоянию здоровья. пожалуйста, ки хун, не принимай решений в одиночку. и особенно — не делай публичных жестов. — да поговори ты со мной как с человеком, а не как с бухгалтерией, директор хван! — недовольно перебивает ки хун. — а если я не хочу этого? — тогда ты говоришь мне «нет», и мы обсуждаем последствия. всё честно. — ин хо снова садится рядом, осторожно берёт ки хуна за руку. — пойми, ты нужен мне не как подпись. ки хун замирает. смотрит на его ладонь. на секунду ему кажется, что он слышит в этих словах что-то настоящее — то, что не вписывается ни в одну схему ин хо. но он вспоминает, сколько раз уже вёлся на это. он убирает руку и отсаживается в сторону. смотрит на него, щурясь, словно ждёт другого ответа и других слов. но их нет, и ки хун не выдерживает— — где у тебя тут можно переночевать? — спрашивает он максимально сухо, хотя щёки всё ещё горят. ин хо моргает несколько раз. уголок губ слегка дёргается, ползет вверх. — моя спальня наверху. — говорит он медленно, с нарастающей улыбкой. — пойдём? — что? нет! — сразу отрезает ки хун. — мне нужна нормальная комната, без тебя. ты вечно все объясняешь, контролируешь, используешь меня. а я просто хочу спать! один! ки хун подскакивает с дивана и недовольно подхватывает с него подушку. — это я беру с собой. ин хо хохочет, сначала тихо, затем громче. смех его не злой; в нём — облегчение и что-то такое, будто он снимает маску официальности и остаётся просто человеком. — да ладно тебе, — говорит он, подходя ближе, стараясь не наступать на тонкие края раздражения ки хуна. — ну что за упрямство? просто побудь со мной сегодня. — ого. даже так? уже не «это логично», не «так безопаснее», не «юридически это наша кровать»? теперь ты просто просишь? ты говоришь со мной как с инвестицией целый вечер. так что иди и говори с отчётами. а я буду говорить с подушкой. — знаешь, давай попробуем сегодня что-нибудь новое. — ин хо заговорщически подмигивает. — хочешь, можешь побыть сверху по-другому? посмотрим, как тебе будет. — знаешь что! — ки хун только взмахивает руками, разворачивается и уходит. идет по коридору, шлёпая босыми ногами. он понятия не имеет, где здесь хоть что-то, похожее на гостевую спальню — поэтому просто дёргает ручки всех встречающихся на пути дверей. — ты мне надоел, хван ин хо! — просто предлагаю! — весело кричит вслед ин хо и падает на диван. ки хун видит, что ин хо играет, и это злит его сильнее, чем любые бумаги и шантаж. ин хо не воспринимает уход ки хуна как поражение. не после того, что было в офисе, не всех этих слишком близких прикосновений. для ин хо это скорее мягкое продолжение игры: дать уйти, чтобы потом вернуть; отпустить сейчас, чтобы позже крепче держать. «утром надо купить ему кофе», — думает он, и это какая-то обычная привычка заботиться о том, кто рядом — привычка, которой у него никогда не было. он уже видит, как ки хун ворчит, но берёт чашку с крышкой и остаётся рядом, потому что не может сделать иначе. усмехнувшись в ладонь, ин хо откидывается назад и закрывает глаза. мир вокруг медленно сжимается в уютный кусочек. сон ложится ровно, как повязка на его ране, укутывает и защищает.

***

солнце вылизывает комнату; будит настырными яркими лучами. ки хун потягивается: и первое, что чувствует — как же сильно ломит кости. несколько минут уходит на то, чтобы вспомнить, почему ему так тесно, почему всё под ним такое твердое, и почему он так сильно вспотел. точно. он в доме хвана ин хо — и не нашёл ни одной гостевой спальни. пришлось так и спать в кабинете на кожаном диване в обнимку с подушкой; кажется, на полу было бы и то удобнее. ки хун еле продирает глаза, и первая мысль: — чёрт, я опаздываю! даже если господин директор трахается с вами на рабочем столе, это не отменяет того, что в офисе надо быть вовремя; иначе проблем не оберешься. — всё хорошо, я отменил два совещания. тебе надо выспаться, — льётся необычно мягким голосом. — вчера был тяжёлый день. ки хун видит ин хо в кожаном кресле напротив — и улыбка сама собой расползается на лице. но воспоминания тут же все портят: ах да, ресторан, предательство — и абсолютное отсутствие чувства вины. ки хуну становится некомфортно; он сжимается под этим внимательным взглядом — подтягивает ноги под себя, вдавливается в диван сильнее. — я принёс кофе, — подсаживается ин хо рядом с ним и протягивает стакан. — макиато, как ты любишь. со взбитыми сливками и на шоколадном молоке. ки хун закусывает губу, но стакан берет. сладкий запах тут же заполняет лёгкие, обволакивает теплом и уютом. нет, сон ки хун, так дело не пойдет! — всё-то у тебя легко решается, — ворчит он. — сексом и кофе. и я должен забыть, что ты втянул меня в свои мафиозные сделки? — не втянул, а подарил возможность начать новую жизнь, — ин хо вежливо улыбается, предлагая закрыть тему, — и с твоей стороны всё абсолютно легально, не переживай. — чёрт, как ты мог! — стакан летит обратно в руки ин хо — крышка падает, кофе плещется и разливается на диван. но — ки хуну плевать. — и кофе я твой не буду! — ну теперь конечно не будешь, — ин хо смотрит на диван и протягивает второй стаканчик. — ну послушай ты меня, — почти воет ки хун, чувствуя, как голос начинает дрожать. — я же верил, что ты поможешь! даже если не поможешь… я не знаю… хотя бы будешь рядом. на моей стороне. — я на твоей стороне. правда. ки хун видит, что ин хо весело — и что тот не воспринимает его всерьёз. в жизни ки хуна случилось самое тяжёлое и самое страшное, а его крик о помощи воспринимают как смешное нытьё и детский каприз. — ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? а слушал, что говорил вчера? вечером? ночью? хоть раз? ин хо чуть наклоняет голову. — вчера я слышал очень много интересных звуков, — говорит он, и его голос становится низким и интимным. — особенно ночью. когда ты… ин хо не договаривает — но ки хун понимает. он краснеет так сильно, что, кажется, сейчас задымится. все внутри него сжимается — от обиды, злости, этого проклятого смущения. он хочет что-то сказать, но не может. только смотрит на ин хо, и его глаза начинают щипать. вот бы был кто-то, кто мог выслушать. кто просто сел бы рядом и мягко забрал липкую боль, вытянул её из уставшего тела. как же хочется человеческого тепла, простого и безусловного. он смотрит на стакан макиато: как же мягко и знакомо он выглядит. и вдруг внутри него что-то щёлкает: перерывы возле кофейни. фантомный запах мятного вейпа поднимается откуда-то из памяти и обнимает его. тот, что был рядом, когда он жаловался на работу; и ещё когда было — тяжелее всего. — знаешь что, — голос срывается, становится грустным, почти беззащитным. — я скучаю по ён ылю. он единственный хотя бы слушал меня. и был со мной честным — в отличие от тебя! — вот как, — говорит ин хо тихо, без уже ставшего привычным смягчения. он встаёт, и в комнате на секунду повисает тишина — такая, как перед ударом волны. и — уходит, хлопнув дверью так, что стекло в раме дребезжит. сердце начинает биться слишком громко, и в голове — только один аккорд тревоги. ки хун хватает подушку, прижимает к груди, думает: не уходи, не уходи, не уходи. — ин хо! — вырывается из него. имя стучит по дереву двери и проваливается в пустоту. — подожди. пожалуйста. так хочется верить, что ин хо не ушёл — просто стоит за дверью и ждёт его. ждёт каких-то правильных слов, чтобы вернуться. у ки хуна этих слов — нет. — ин хо! — кричит он снова, но уже почти плачущим шёпотом. — ты не можешь просто уйти и хлопнуть дверью! объясни мне, почему я в этом всём! ему кажется, что прошло пять минут. потом — десять. он садится на пол у двери, сползая вниз, и опирается затылком о холодное дерево. все планы, которые были до этого утра, распадаются на мелкие осколки: полиция, ресторан, стейки, подписанные бумаги — всё сливается в одну шумную кашу. тогда дверь тихо открывается. на пороге стоит он — не директор с аккуратно зачёсанными волосами и холодной официальной улыбкой — а тот самый, в худи, очках и простой медицинской маске на лице. жестом ладони он делает знак — «покурим?». ки хун роняет подушку на пол. подушка нелепо лежит между ними; кричит о том, как ки хуну неловко. — ты серьезно?! тепло расплывается в грудной клетке — и ки хун злится на себя за это. чувствует, как его лицо горит смущённым румянцем. этого ещё не хватало! директор хван шутит над ним — а он, как дурак, тает только при виде этого ён ыля. какой стыд. — за это я тебя тоже не простил, — возмущается ки хун дрогнувшим голосом, — переоденься обратно! ин хо в маскировке ён ыля — и это не шутка — улыбается, хоть улыбку и скрывает маска. он показывает жест-имитацию затяжки ещё раз. ки хун почти падает в дверной проём. сердце долбит в виски. это смешно и страшно: он так хотел, чтобы ён ыль остался в воображении, не оживал — а теперь он стоит в двух шагах, настоящий. — зачем ты… — начинает ки хун, но слова застревают в горле. — пойдём, расскажешь мне про мудака-директора. — говорит ин хо просто. — придумаем, как тебе помочь. ки хун неловко нацепляет на ноги обувь и хватает пиджак. по пути к входной двери он ловит себя на том, что не знает, куда идёт — к человеку, который его предал и которому он хочет довериться, или к человеку, которого считал мёртвым.

***

до кофейни возле офиса — их места перекура — они добираются в липкой, почти осязаемой неловкости ки хуна. но курить возле дома директора хвана ки хун отказывается сразу; ведь что ён ыль бы там делал? будет совсем неправдоподобно! как бы это ни звучало безумно, оба соглашаются, — и оба знают, насколько эта игра нелепая. и вот теперь ки хун ведёт машину, напряжённо сжимая руль, и каждую пару секунд косится в зеркало заднего вида — смотрит туда, где сидит ин хо — ён ыль. слишком расслабленный для человека, который вообще-то успел испортить ему всё утро. — я знаю, что ты — не он! — наконец вырывается у ки хуна, глухо и сердито. — так что хватит издеваться. ин хо откидывается назад, вальяжный и небрежный для директора — но правдоподобно-правильный для ён ыля. это пугает. — я за такое вообще могу написать жалобу директору хвану, — добавляет ки хун уже совсем растерянно, — ён ыль. ин хо не обращает внимания ни на один возмущенный возглас. он поддевает ки хуна, закидывая его вопросами и не дожидаясь на них ответов: — а мы не опаздываем в офис, секретарь сон? директор не будет вас ругать? — а вам вообще можно подвозить меня в директорской машине? — так приятно остаться тут вдвоём. я слышал, вы… скучаете?они паркуются в переулке за кофейней. ки хун вылетает из машины слишком быстро — будто убегает. хотя почему — будто? ён ыль выбирается следом, не торопясь. опирается спиной о стену. ки хун пытается зажечь сигарету дрожащими руками. первый раз — промахивается. второй — зажигалка не слушается. третий — обжигает трясущиеся пальцы огоньком. никак не выходит. — будете? — ён ыль протягивает мятный вейп с легким смешком. — попробуйте хоть раз. может, перестанете себя калечить сигаретами. ки хун тяжело вздыхает, но вейп берёт. мятный дым заполняет лёгкие; чувствуется непривычно и неправильно; но след слюны ин хо — ён ыля — на нем по-дурацки утешает. ён ыль чуть склоняет голову, наблюдая за ним. — прекрасно выглядите, — тянет он. невесомо проводит пальцами по рукаву нового белого пиджака — отправляя искры вдоль предплечья. — директор выдал премию? — купил мне, — вздыхает ки хун потерянно. — видимо, чтобы рядом с ним я не выглядел так позорно. ин хо собирается возразить — сказать, что пиджак он купил не ради красоты, а потому что хотел, чтобы ки хун не чувствовал себя выброшенным. что он таким образом хотел сказать, что он любит его, дурака такого. хочется сказать ещё кучу вещей, от которых внутри всё ломается — но пока он притворяется ён ылем, пока на лице маска, он лишь прикладывается к вейпу, делает длинную влажную затяжку и выпускает дым так, будто всё уже сказано. — ну и мудак же он, ваш директор, — лениво произносит ён ыль. — я считаю, вы и без одежды прекрасно выглядите. — что? — без этой одежды, секретарь сон. ки хун шумно выдыхает — краснеет и кусает губы. молчит, пытаясь подобрать нужные слова. ён ылю он никогда бы не рассказал правду — ни про незаконные схемы, ни про мафию, ни про проклятый ресторан, который теперь висит на нём удавкой на шее. приходится говорить не о фактах — а только о том, что внутри. — меня… тут, похоже, держат за мебель. за вещь без чувств и голоса. он горько хмыкает и делает ещё одну затяжку; кривится и возвращает вейп. — что, в принципе, очевидно для начальника, да? на что я вообще рассчитываю. ин хо смотрит на него дольше, чем надо. взгляд в маске становится мягче, и инстинкт — не директорский, а человеческий — рвётся наружу. он качает головой, будто отгоняя неуместную мысль, и облокачивается на стену. — могу я спросить, а зачем вам всё это? — спрашивает он иначе, заботливо. — у вас есть возможность уйти, начать заново — зачем держаться за эту работу и такое начальство, которое вас ни во что не ставит? — у меня есть обязательства, — на лице читается усталость, долг и какая-то странная гордость. — не только перед собой. перед теми, кого уволили, перед теми, кто верил, что я смогу хоть немного помочь. я не могу просто уйти и бросить их. ин хо слегка сдавленно улыбается, будто ему стало жаль и ки хуна, и себя одновременно. — хорошо, — говорит он медленно, подбирая слова. — тогда давайте так, секретарь сон. раз вы не можете просто уйти, я помогу вам с этими обязательствами. не как директор, не как инвестор и не как тот самый мудак, которого вы ненавидите. а как тот, кто рядом. по-человечески. ки хун смотрит на него недоверчиво пару секунд, словно пытаясь вычислить, в чём подвох. потом делает то, что всегда выходит у него лучше слов. он наклоняется и резко целует ён ыля — прямо через медицинскую маску. поцелуй короткий, влажный и глупо-смелый: губы давят на ткань, пальцы вжимаются в капюшон худи. — помоги мне. — странный поцелуй получился, — тихо говорит ён ыль, и в этом «странный» столько тепла, сколько ки хун давно не слышал. — давайте ещё раз. и стягивает маску на шею. ки хун растерянно открывает и закрывает глаза. смущение разбирает его на кусочки, когда он видит лицо ён ыля — нет, ин хо — нет, ин хо в костюме ён ыля. и, чёрт-чёрт-чёрт, как же ему это идёт. насколько бы они с ин хо не были близки — сейчас ки хуну достаточно только лёгкой улыбки и внимательного взгляда из-под очков, чтобы гореть заживо. — я не подумал, нас могут заме…— ин хо отступает на шаг назад, упираясь в угол здания, и притягивает ки хуна к себе за талию. и, прежде чем тот успевает договорить, — прижимается к нему губами. придерживает его за затылок, сжимает волосы — и не закрывает глаза. он толкается в ки хуна языком, но бросает через его плечо взгляд: внимательный и собственнический. будто не только отслеживает, нет ли людей вокруг — но и кричит: это — моё. ки хун жмурится в поцелуй и жмется в ён ыля грудью. ткань худи тёплая и мягкая; кутает уютом. а во рту — ментоловое облако, расплывающееся на двоих. они нежно скользят друг в друге; настойчиво — но трепетно. прежде чем оторваться целиком, ки хун ведет языком по нижней губе ён ыля, слизывая мятный дым. так вкус вейпа нравится ему намного больше. ки хун ещё секунду стоит, не двигаясь, будто его отпустили слишком резко — и тело не успело это принять. дыхание сбивается. губы покалывает. в голове — шум. — пойдём? — говорит ён ыль, будто ничего не произошло. — вы же хотели кофе. ки хун моргает. потом ещё раз. — ты... — он сглатывает, — ты сейчас... — кофе, — мягко повторяет ён ыль и кивает в сторону двери. — пока вы не передумали и не начали снова меня ненавидеть. внутри кофейни — прохладно, пахнет зерном и сиропами. обычный шум: кофемашина, чужие разговоры, звон посуды. всё слишком нормальное для того, что только что было. ён ыль подходит к стойке, как будто приходит сюда каждый день — а не умер несколько дней назад. — два макиато, — говорит он спокойно. — один — на шоколадном. второй — на безлактозном. ки хун стоит чуть позади, с руками в карманах, и смотрит в пол. потом — на него. потом снова в пол. — ты слишком много знаешь, — бурчит он. — только про вас, господин сон, — отзывается ён ыль, забирая бипер. он оборачивается, делает шаг ближе — и чуть наклоняется к ки хуну, снижая голос: — у нас есть пара минут. пойдём? ки хун застывает. — куда? — в туалет. — спокойно, почти лениво. — нужно кое с чем помочь. и, не дожидаясь ответа, разворачивается и идёт в сторону узкого коридора. ки хун стоит секунду. две. — чёрт, — шипит он и идёт следом. дверь закрывается за ними с тихим щелчком. внутри — тесно. слишком близко. слишком тихо. ён ыль опускается ниже — так, что у ки хуна на секунду перехватывает дыхание. двигается плавно и вязко; сначала — на одно колено, потом — на другое. кажется, даже кофемашина за стеной звучит глухо, как из другого мира. — ты… — он сбивается, голос хрипнет. — ты сейчас что делаешь? ён ыль не отвечает сразу. его пальцы задерживаются на ремне — не торопятся. он поднимает взгляд снизу вверх через очки. — вы же скучали, — тянет ин хо интонациями ён ыля, растягивая слоги, — сек-ре-тарь сон? ки хун сглатывает страх и возбуждение. ён ыль на коленях перед ним — нежно-расслабленный и при этом настолько развратный — закручивает живот теплой влажной волной. — ин хо— — директора хвана здесь нет, — мурлычет ён ыль и мягко расстегивает ширинку. каждый миллиметр вниз вспыхивает искрой. — только я, не бойтесь. он медленно, плавно стягивает штаны до колен. голые бёдра ки хуна дрожат, покрываются мурашками. ён ыль трется щекой о стояк ки хуна через бельё; тяжелое дыхание смешивается с капельками пота. ин хо замирает на мгновение — и успевает подумать: кроме новой одежды нужно купить ки хуну и бельё. он сглатывает, представляя его в эластичных ремешках, подчеркивающих круглые ягодицы. или — в тонком сетчатом белье, через которое можно всасываться в него. или— ин хо дрожит всем телом. воображение рисует ки хуна в тёмном кружевном комплекте. и как он сам сидит рядом на коленях, снимает подтяжки зубами и умоляет коснуться выше. от этой мысли член становится тяжелее, горит огнём между ног. — я очень этого ждал, секретарь сон. ки хун смущённо отводит взгляд в сторону и закусывает кулак — чтобы не застонать вслух только от того, как ён ыль вылизывает его словами. — смотрите на меня. ён ыль стягивает с него бельё, сантиметр за сантиметром. ки хун умирает в этой вязкой медлительности, дышит чаще. член выскальзывает наружу — тёплый, влажный от предэякулята. капли тянутся вниз, остаются на ладони ён ыля. — очень красивый, — выдыхает ён ыль. он ведёт языком от головки к основанию, пробуя на вкус — сначала кончиком языка, потом всей поверхностью. ки хун чувствует горячее прикосновение — и его колени слабеют. ён ыль засматривается: член ки хуна длинный и аккуратный, больше, чем у ин хо самого. тёплая волна проглатывает его целиком, когда он представляет этот член в своём горле. его глаза становятся тёмными, почти гипнотическими. ки хун видит, как в них пляшут бешеные огоньки. ён ыль тягуче ведёт языком по губам — сначала по верхней, потом по нижней, оставляет на них блестящий след слюны. смачивает себя, чтобы мягче взять в рот. — ки хун, вы такой красивый. как мне повезло. — не говорите так, — ки хун жмет ладони к лицу — краснеет так, что даже уши вспыхивают. смотрит на ён ыля сверху вниз через пальцы. — не говорить как? — ён ыль поправляет волосы за ухо, убирая прядь с лица. движение выходит почти женственным, мягким. — что вы красивый? это правда. он обхватывает член у основания. большой палец проходится по выступающей венке. под тёплыми касаниями ки хун выгибается, шумно сглатывает стоны. — спасибо… — выбивается из него с полувсхлипом. — ён— ыль. ин хо ненавидит этот образ. он ревнует к себе самому — к мёртвому парню в худи, который слушает, не осуждает и курит мятный вейп за углом кофейни. конечно, проще быть с таким, чем со сложным директором со своими договорённостями и обязательствами. стоя на коленях в тесном туалете, ин хо ненавидит эту игру — и не может остановиться. потому что ки хун смотрит на него с таким доверием, какого настоящему директору хвану никогда не достанется. ён ыль послушно открывает рот. обводит языком головку, пробует на вкус. предэякулят собирается на кончике языка, и ён ыль сглатывает, не отрывая взгляда от ки хуна. это не первый минет в жизни ин хо, но давно он этого не делал. он облизывает член сбоку, от основания до головки. челюсть сводит почти сразу, но он компенсирует это языком: облизывает, посасывает, пока ки хун мелко дрожит под ним — над ним. — ён... ыль... — выдыхает ки хун, и ин хо замирает на долю секунды. — да, секретарь сон? — глаза — холодные, но голос остаётся мягким. он берёт в рот глубже — но не до основания. движется вверх-вниз, сжимаясь на ки хуне губами; и с каждым разом выходит взять — глубже. слюны выделяется больше, и член легко скользит вдоль языка. ён ыль так старается для него: только от этого член ки хуна встаёт сильнее. он напрягается во рту, проезжает по верхнему нёбу. тонет в тёплой обильной слюне. ин хо резко останавливается, выпускает член и закашливается. — вы не должны, ён ыль, — шепчет ки хун, убирая мокрую челку с его лица. ён ыль — не должен, а должен — ин хо. пусть ён ыль забирает себе доверие ки хуна, тепло, прощение, но это — стоять на холодном полу, ползать под ним, боготворить — ин хо не отдаст. ки хун всхлипывает. тёплый рот приятно сжимает его член, а воздух — сжимает электрическим током. ноги разъезжаются, носки заворачиваются внутрь — и он едва удерживает равновесие, впиваясь пальцами в плечи ён ыля. ён ыль ускоряется — сжимает ладонями бёдра ки хуна и проталкивает себя до самой лобковой кости, упирается в неё носом. проезжает по члену с мокрым хлюпающим звуком. раз, два — выпустить и снова впустить в себя, — шлепки в тишине туалета слишком громкие, почти стыдные. слюна, предэякулят вытекают изо рта; мажут по подбородку. крупные капли падают на колени. ки хун закидывает ногу на плечо ён ыля и толкается бёдрами вперёд — глубже, чем позволяет дыхание. горло ин хо сжимается спазмом, глаза мокрые — ресницы слипаются от слёз; но он не отстраняется. наоборот, делает несколько глотательных движений — и сжимает собой сильнее. подстраивает ритм под ки хуна и втягивает воздух носом. член скользит по корню языка, и ки хун сходит с ума от ощущения собственной пульсации где-то в глубине горла ён ыля. бипер противно пищит, ввинчиваясь звуком прямо в висок, но для ки хуна гораздо важнее влажные, сдавленные звуки ён ыля под ним. оргазм накатывает резко. ки хун вжимается спиной в холод стены, ладони хаотично скользят по чужим плечам, зарываются в волосы на затылке. он кончает долго, выплёскиваясь толчками прямо внутрь ён ыля. ён ыль выпускает член, слизывает сперму с губ — и новая волна попадает ему на лицо. сперма забрызгивает нос, губы, стекает по скуле. капли попадают на очки, тянутся с них вязкими потёками. — что я… боже, извините, — ки хун не до конца приходит в себя — но садится рядом на колени. стягивает с ён ыля очки и неловко трёт их рукавом. — вот так. извините, боже… — всё хорошо, — выдыхает ён ыль и резко подаётся вперед. вжимается в ки хуна губами — и тот тихо стонет в рот, пробует себя на вкус. заталкивается внутрь, вылизывает его язык — своим, в смазке и сперме. когда ки хун отрывается, он закусывает губу и сглатывает; судорожно, нервно. — так вы правда на моей стороне? — шёпотом спрашивает он, аккуратно гладя пряди ён ыля. — вы правда любите меня… ён ыль? — ён ыль, да? — горько усмехается ин хо и встаёт с колен, отряхиваясь. — я хотел сказать— ки хун вылетает из кабинки и подбегает ближе, но слова тонут в шуме воды — ин хо умывается и промывает очки под ледяной струёй. хван ин хо снова оказался никому не нужен — к этому от может привыкнуть. хван ин хо проиграл придуманному им же трупу — это что-то более резкое. ощущается неприятным комком где-то под ложечкой. хочется вытащить это из себя, выкорчевать и навсегда забыть. — пойдём. кофе давно готов.