Тысяча «если бы...» и всего одно «потому что»

«Правда редко бывает чистой

и никогда простой»

© Оскар Уайльд

      Прокручивая на пальце обручальное кольцо, Тэхён подмечает, что то уже больше не сияет, как раньше, не блестит на свету, а выглядит затёртым и тусклым. Слёзы вновь заполняют глаза. Единственное напоминание о любимом мужчине, которое парень не смог заставить себя выбросить, вдруг больно кольнуло его своим внешним видом.       Слишком горько от одного только осознания, что Намджуна больше нет рядом. Нет в этой квартире. Нет больше нигде в мире, кроме мыслей Тэхёна, неустанно прокручивающего в голове счастливые и даже грустные моменты их супружества.       Внутри всё до сих пор горит, разрывается от отчаяния, ноет от тоски. Ким уже потерял счёт времени, находясь взаперти довольно долгое время. Не хочется куда-то выходить, видеть знакомых людей, что начнут говорить о соболезнованиях и жалеть его, потому что каждое их слово кажется парню пустым и бесчувственным, хотя сам он знает — коллеги Намджуна относились к нему как к брату, поэтому их скорбь искренняя. Однако ему самому больнее сейчас в миллиарды раз.       И, чёрт, как же иронично и глупо выглядит тот факт, что именно сейчас, в нынешнем положении, рядом с собой Тэхён может терпеть только Чонгука.       — Вот, — коротко произносит Чон, ставя подле Кима бокал вина — единственное, что может предложить ему.       Парень всхлипывает, растирает по уставшему лицу слёзы, неряшливо смазывает под носом сопли, пытается открыть глаза, но лишь вновь начинает рыдать. В голове уйма вопросов: «Что, если бы он не пустил Джуна на тот злосчастный вызов?», «Стал бы муж слушать его, если бы Тэхён оказался настойчивее и смог убедить Намджуна в том, что без него тех ублюдков тоже схватили бы?», «Изменилось бы что-то, если бы согласился месяц назад поехать к родителям в Тэгу?». И все они без ответа. Точнее, ответ лишь один — «нет, потому что его муж — Ким Намджун».       Домашний кардиган, покрытый мелкими катышками и затяжками, висит на парне, подобно старому мешку из-под картошки на садовом пугале. Тэхён ужасно быстро и сильно похудел, осунулся, стал похож на покойника больше, чем муж, которого он похоронил около трёх недель назад. Его когда-то мягкие пушистые кудри, теперь напоминают сальные колтуны. Пухлые губы искусаны до рваных ран, по краям которых уродливыми сгустками застыла кровь. Веки покраснели и воспалились. А от него самого уже отчётливо пахнет потом и сигаретами.       Нахмурившись и поджав уголки губ, Гук окидывает парня понимающим, но в то же время несколько безучастным взглядом. Он раскрывает рот, намереваясь что-то сказать, и тут же затыкается. Слова не формируются в сносные фразы поддержки, ведь каждая из них в голове Чонгука звучит как язвительное осуждение.       Да и что ещё может сказать человек своему любовнику в данной ситуации?       Над потолком с характерным жужжанием горит аккуратная люстра, заполняющая комнату отчего-то противным глазу светом. По окну бьёт ветер. В гостиной завис тяжёлый душный запах, вызывающий слабую тошноту и головокружение. Открыть бы хоть форточку, но Чонгук не может найти в себе смелости совершать лишнии движения, лишь бы не провоцировать Тэхёна на очередной эмоциональный всплеск, а сам хозяин дома вовсе не находит сил, чтобы подняться с дивана.       — Я такой жалкий, убогий, когда он не рядом, — хрипит парень.       Чон проводит рукой по лицу, тяжело выдыхает, пытаясь зацепить взглядом хоть что-то, лишь бы не сорваться и не высказать Тэхёну что-либо неприглядное, нечто поистине отвратительное, что только можно сказать тому, кто переживает потерю. На журнальном столике возле дивана Чонгук подмечает пепельницу доверху набитую бычками и заляпанную пеплом. На некоторых сигаретах всё ещё можно прочесть их марку, чем, собственно, и решает занять себя парень, пока по левую сторону от него Ким заливается слезами и шмыгает носом.       Дом без Намджуна теперь пугающе огромный, потолки чрезмерно высокие, свободного пространства слишком много. Фоторамки со стен давно сорваны и выброшены, одежда Джуна собрана в мешки и покоится на городской свалке, лишь детские игрушки в комнате малышей и кольцо на пальце напоминают о нём.       Поймав себя на том, что, осознав своё состояние, отправил детей к своей маме, Тэхён заходится новой волной истерики. Он действительно беспомощен, пуст без своего сильного, уверенного мужа.       — Я не был хорошим мужем, не могу быть хорошим отцом… Без него я пустой и бесполезный, — скулит Ким, скрипящий голос которого касается ушей Гука неприятным скрежетом, как если бы кто-то проводил пенопластом по стеклу или ногтями по школьной доске.       Услышанное становится точкой кипения, заключительной каплей, той самой последней песчинкой, наконец упавшей из верхушки песочных часов. Терпение Чонгука сходит в ноль. Он всё же срывается, скрипя зубами подскакивает с дивана и хватает со стола бокал Тэхёна.       — Какого хрена, скажи мне, а?! — кричит он. — Мужик умер месяц назад при исполнении, потому что по своей идиотской стремительности и синдроме супергероя забыл надеть бронежилет! Всё! Финита! Но нет, ты, блять, сидишь и только жалеешь себя! «Я самый бедный и несчастный, изменял своему мужу, а когда похоронил его, вдруг стал испытывать чувство вины и хочу переложить всю ответственность на ёбыря, ведь так будет легче» — вот, что я слышу сквозь твои сопли!       Тон парня моментально приводит в чувства, а каждое его слово будто прошибает Тэхёна током.       — Мог бы уже, например, записаться к какому-нибудь психотерапевту или хотя бы поговорить со своими друзьями, но, нет, вызваниваешь меня, чтобы я сидел и смотрел на то, как ты наматываешь слюни на кулак.       Глаза Гука темнеют, жесты становятся грубыми и резкими, а слова, что вырываются из него, шокируют Кима своей очевидной прямотой. Нет ни единой капли утрирования, ведь то, как парень описывает происходящие, — буквально факт, пусть и мерзкий. Звук тяжёлого дыхания Чонгука заполняет тишину между фразами, заглушая даже громкие удары сердечной мышцы. Тэхёну противно, его подташнивает, внутренние органы сжимаются и перекручиваются, эмоции поднимаются с глубин сознания, будоража. Он мог бы сейчас разрыдаться с новой силой, сжать в руках тёплый плед, сдавленно выть, пачкая пушистую ткань слезами и слюнями, но, отчего-то, парень вдруг подскакивает с дивана, хмурится.       — Оу, да, ты прав. Но позволь напомнить, что именно лучший друг моего мужа, в твоём лице, был инициатором нашей связи! Ты тоже не святой. Так что засунь свои осуждения себе в задницу! — нервозность, уязвлённость прослеживаются в слегка подрагивающем голосе Кима. — Разумеется, я имею возможность записаться к специалисту, однако я не чувствую себя сейчас в ресурсе для общения с ним, друзей видеть больно, так что решил, видимо ошибочно, что хотя бы с тобой могу побыть слабым…       Тэхён показательно вытягивает ладонь в сторону входной двери, чем лишь вызывает слабый смешок у Чона.       — И, прошу заметить, что я никогда не заставлял тебя приезжать. Ты волен отказаться быть здесь и уехать прямо сейчас, раз мои сопли настолько осточертели.       Его испуганный взгляд, чуть дрожащая рука, напряжённые плечи, наигранная надменная ухмылка, за которой он пытается скрыть страх того, что Гук действительно может уйти и оставить его в одиночестве: всё это выглядит в глазах Чонгука более чем нелепо и жалко.       — Если это успокоит твою совесть, окей, — прокручивая пальцами ножку бокала, фыркает Чон, после чего театрально-грандиозно поднимает лицо и обе руки вверх. — Я признаю, что флиртовал с мужем своего друга, намереваясь оказаться трахнутым им, что окупилось тем, что Тэхён согласился!       Воздух в помещении сотрясается от вычурного сарказма, язвительности и насмешливого ехидства.       — Это ты хотел услышать?       Всё внутри Тэхёна холодеет.       Ничего не изменилось после признания Чонгуком своей очевидной причастности к началу интрижки между ними. Как-то по-детски глупо теперь ощущается каждый довод, которым Ким пытался оперировать ранее. Становится стыдно, однако не перед покойным мужем, а перед парнем, смотрящем сейчас каким-то крайне непонятным, сложным взглядом. Тэхён бы всё отдал, чтобы понимать, о чём конкретно Гук думает в данную секунду: действительно ли он пытается осуждать его, или же за надменностью и колкостью скрывается что-нибудь ещё?       Размышляя, Тэхён приходит к выводу, что зачем-то пытается оправдать Чонгука.       Меньше всего Ким хочет признавать свою слабость, свою осознанную решительность, с которой он год назад принял руку Чона, позволив всему случиться. Тэхён любил Намджуна, искренне обожал всё в нём: начиная нежным взглядом и заканчивая упрямым характером. Он был влюблён в своего мужа со средней школы, буквально девятнадцать лет жил лишь тёплыми чувствами, на которых держались их отношения, но, удивительным образом, парень периодически ощущал некую неудовлетворённость, несмотря на материальный достаток и крепкую семью со здоровыми взаимоотношениями.       — Мне нужен был кто-то вроде тебя, кажется, с самого начала. Я поддался соблазну вкусить то, чего желал. Да, я виноват, и этот стыд, за то что причинил боль человеку, безвозмездно любящему меня, разрывает каждый чёртов раз, когда делаю вдох.       Почувствовав новые слёзы на лице, Ким неряшливо проводит по щекам рукавами кардигана, оставляющего болезненные ощущения от трения ткани по коже. Он шмыгает носом, дрожит, прячет глаза от Чонгука, внимательно смотрящего на него.       — Я делал ему больно снова и снова, когда целовал тебя, занимался с тобой сексом в гостиничном номере, тайно подговаривал Сокджина посидеть с детьми, лишь бы выкрасть время для наших встреч, после которых вёл себя перед Намджуном так, словно ничего не изменилось. — рыдание усиливается, парень почти кричит, произнося слово за словом, неподвижно стоя на месте между диваном и журнальным столиком. — Я — ублюдок, Чонгук… И мне нет оправдания. Но сейчас мне как никогда стыдно и страшно, пусть даже это жалко — чувствовать себя жертвой при данных обстоятельствах. Мне стыдно за то, что обманывал его… И страшно, потому что в глубине души я наслаждался нашим временем вместе, хотя не должен был.       Вздох.       Аккуратно поставив бокал на стеклянную столешницу, Гук проводит ладонью по собственному лицу, пытаясь снять хотя бы часть того напряжения, что навалилось на него прямо сейчас.       Обессиленно парень садится обратно на диван, пытается не смотреть на Тэхёна, не думать о словах, что тот сказал сейчас, сдерживает себя от, пылающего где-то под рёбрами, навязчивого желания подойти к Киму. Всё внутри горит, мечется, зудит, переливается тупой болью. И непонятно в чём причина этих терзаний. Если б оправдаться можно было уколом совести перед другом, то Чонгук бы обязательно списал всё на это, однако особо близких отношений между ним и Джуном не имелось, да и, по-существу, такая причина крайне нелепа. Жалости к любовнику у Гука тоже нет, наоборот, что-то абсолютно обратное, словно он хочет и дальше кричать на него, поливая грязью. Он отчётливо осознаёт то, насколько сильно желание поддерживать градус страданий Тэхёна, и данный факт пугает.       Что ему дадут слёзы вдовца? Лёгкость? Свободу от ответственности? Самоутверждение?       Нет.       Здесь что-то намного проще. Истина на поверхности.       Сердце вдруг словно сжимается, а боль от мышечного спазма подобна тому, если б в грудной клетке, прямо внутри сердца лежали осколки битого стекла. В глазах темнеет на миг. Чонгука всего перетряхивает. Холод прокатывается по спине сниз. Зрачки расширяются.       Нет ничего проще, чем сложить два и два, получив очевидный результат, который оказывается невероятным.       — Ну признал ты свою гнилую натуру, и что? Медаль хочешь? — опустив взгляд на свои колени, Чон говорит, но слышит свой же голос, будто со стороны. — Наслаждался нашим временем вместе, значит… Рад, что тебе хотя бы было весело.       Он хочет сказать совершенно другое, задать уйму вопросов, отбросив в сторону посторонние факторы. Из горла к языку поднимаются фразы, которые произнести вслух парень не может. Тэхён только что признался ему в постыдных чувствах, раскрыл себя полностью, отдаваясь под суд Чона, а тот, наконец осознав самого себя, просто не в силах сказать правду. Нечто настолько восхитительное, шокирующие, по-настоящему не правильное, но от того то ещё более желанное парализует. С каждой секундой, проведённой в молчании под звуки болезненных рыданий, Чонгук всё яснее понимает своё положение.       — Что-ж, я услышал достаточно, поэтому ухожу.       Оставляя позади Тэхёна, до сих пор стоящего в центре комнаты, Гук надеется, что поступает верно. У их чувств нет будущего. Не сейчас. Не завтра. Не через полгода. Никто не запрещает парню любить Кима, но сказать ему о том, что данное чувство взаимно, тем самым подарив несбыточную надежду, связав призрачной мечтой, Чонгук не осмеливается. При всех имеющихся обстоятельствах — уйти, оставив после себя болезненное чувство отверженности, — лучший, наиболее логичный и правильный выход. Они не смогут сделать друг друга счастливыми, пока сверху будет давить ответственность перед обществом, а изнутри разрывать совесть перед Намджуном.       — Я могу позвонить тебе завтра? — словно хватаясь за последнюю нить между собой и Чоном, подрагивающим голосом хрипит Тэхён.       Чонгук замирает у входа в дом, формулируя ответ так, чтобы тот не позволил ему потом вдруг оправдаться, однако выходит совершенно обратное.       — Можешь, — бросает он, не оборачиваясь, прежде чем захлопнуть за собой дверь, — но не жди, что отвечу.       В этот вечер звучало множество «если бы», они заполнили каждый уголок сознания, попытались вытеснить всё остальное, но хватило всего одного «потому что», чтобы перечеркнуть случившееся.       «Если бы хоть что-то сложилось по-другому, завтрашний звонок был бы отвечен, но мы имеем то, что есть, потому что… Просто так бывает.»