Ночное небо обнимает увядающий весенний ветер каплями слёз

      Тёплый ветер, пропитанный ароматом цветущих деревьев и едва уловимым запахом дождя, оставшегося за горизонтом, кружил в воздухе, целуя алые кончики вишен, что осыпались на каменные ступени. Тени сумерек сплетались с золотом фонарей, подвешенных меж ветвями. Порыв ласково касался лица Ши Цинсюаня, что сидел под древним деревом, чьи ветви, усыпанные нежно-розовыми цветами, создавали над ним живой балдахин. Шёлковые рукава халата раскинулись на земле крыльями журавля, собирая дождь падающих лепестков, и смертный сжимал складки одежды, пытаясь удержать в ладонях ускользающее спокойствие. Тени прошлого, как всегда, подкрадывались тихо — с шелестом листвы, с отблеском луны в тёмной воде. Лунный свет от серебряного диска, пробиваясь сквозь крону, рисовал на земле сложные узоры.       Мин И появился беззвучно, как сгусток ночи, просочившийся сквозь трещину в реальности. Его смоляные одежды, сотканные из теней павших небожителей, обволакивали фигуру, сливаясь с мраком заброшенного святилища. Здесь, среди обрушенных колонн, где когда-то возносили молитвы Повелителю Ветра, теперь жил только скрип сверчков да шелест высохших листьев. Если бы бывший Повелитель Земли не подглядывал так часто, он точно бы не узнал в этом плохо отмытом, со спутанными кудрявыми локонами и худого, как тростинка, человеке своего некогда единственного друга, чьи глаза были такие же светлые и ясные, как раньше. Его руки, всё ещё изящные, покрылись царапинами от дров и верёвок.       — Ты всегда находишь меня, — его молодой, хотя и хрипловатый, голос рассыпался по камням, как галька, брошенная в пустой колодец. — Даже когда я прячусь от самого себя.       Мин И шагнул из тени в луч лунного света. Воздух вокруг него сгустился, будто сама тьма сопротивлялась вторжению в это святилище боли. Бессмертный опустился на одно колено рядом с бывшим другом, и чёрный шёлк халата – не ткань, а сама ночь, сотканная в материю – распластался вокруг, как лужа смолы. Тяжёлый запах полыни смешался с дымным ароматом его одежд. Цинсюань засмеялся, и звук этот разбился о стены, породив эхо, похожее на рыдание.       — Ты всё ещё собираешь мои осколки, Мин-сюн? — Он наклонился вперёд, и прядь каштановых волн (ещё без седины!) упала на лоб. — Безумец, что пытается склеить разбитое зеркало...       Мин И схватил его запястье — резко, почти грубо и болезненно, но пальцы, холодные, словно выточенные из зимнего камня, тут же смягчились, ощутив хрупкость костей под кожей. Цинсюань вздрогнул, но боль сразу утихла, как свет свечи от прижатой к пламени ладони.       — Зачем ты это делаешь? — Цинсюань попытался вырваться, но Мин И не позволил. — Я недостаточно тебя простил?       — Ты уничтожаешь себя кусочками, — сказал Мин И, чувствуя его смертную энергию, и Цинсюань лишь закусил губу, оставив на ней отметину.       — А ты? — Цинсюань резко дёрнул руку, заставив Мин И потерять равновесие.       Они замерли, нос к носу. Дыхание Цинсюаня пахло вкусом бессонных ночей. Мин И видел, как в зрачках юноши пляшут отражения его собственной души — чёрные, бездонные, как пропасть, куда он сбрасывал обломки своей человечности. Внезапно Цинсюань вцепился в его одежды. Тонкие пальцы впились в тёмную ткань, словно пытаясь добраться до кожи, до мяса, до того, что когда-то было душой.       — Почему ты не стареешь? — Он тряс Мин И, голос сорвался на крик. — Почему я сейчас должен видеть в тебе того же человека, что...       Мин И схватил его за бёдра, толкнул и прижал к холодной земле. Его чёрные волосы упали занавесом вокруг их лиц, отрезав внешний мир. Тело Цинсюаня выгнулось, как лук, готовый выпустить стрелу боли.       — Замолчи.       — Нет! — Цинсюань ударил его в грудь туда, где уже давно не билось сердце. — Ты должен чувствовать! Каждый день! Всё это!       — Во мне ничего нет, — прошептал Повелитель Земли. — Только ты. Ты — мой шрам.       Цинсюань застонал, внезапно обмяк. Его тело задрожало, слёзы текли к вискам, смешиваясь с пылью. Мин И прижал лоб к его груди, слушая нестройный, как дробь на похоронах, стук сердца. Капля с протекающей крыши упала на веко Ши Цинсюаня, смешавшись со слезой.       — Ненавижу. Ненавижу, что всё ещё чувствую твои руки. Убей меня, — выдохнул Цинсюань, выгибаясь. — Сделай так, чтобы я перестал чувствовать.       Мин И впился зубами в его плечо, помечая то, что принадлежало ему. Небесная плоть, теперь смертная, поддалась, наполнив рот медью и горечью.       — Нет, — он говорил сквозь плоть, сквозь года, сквозь боль. — Ты будешь чувствовать. Каждый миг.       Когда они рухнули на груду ветхих белых шёлков, Цинсюань прикрыл глаза Повелителю Земли ладонью:       — Не смотри, — прошептал он, пока Мин И срывал с него лохмотья одежд, обнажая кожу, испещрённую шрамами. — Не смотри на меня.       Но тот отстранил чужую руку. Его глаза горели — впервые за долгие годы — не гневом, а страстью. Живой, яростной, прекрасной.       Они слились в танце, где не было ни победы, ни исцеления — только ярость двух раненых людей. Чёрный шёлк смешался с бледной кожей, как реки тьмы, стремящиеся затопить последний островок света, как смола с росой и прошлое с будущим. Когда Цинсюань закричал, Мин И поймал этот звук губами, заставив его замолчать поцелуем. Не нежным, а жадным, отчаянным, полным соли и железа. Тёмная ткань вилась вокруг них, как кокон, сотканный из тысячелетнего одиночества. Цинсюань вскрикнул, но не отстранился, вцепившись ногтями в спину Мин И. И чем сильнее двигался Повелитель Земли, тем ярче горел Цинсюань — смеялся, плакал, кусал, царапал, дышал так громко, будто пытался наполнить воздухом всю пустоту внутри бессмертного.       На рассвете, когда первые птицы начали перекликаться в руинах, Цинсюань спал, обняв пустоту там, где минувшей ночью лежало чёрное одеяние. На его груди, поверх свежего шрама от зубов Мин И, лежал чёрный шёлковый цветок.       А высоко в небе, невидимый смертным глазам, кто-то в одеждах цвета космической бездны смотрел вниз, пока ветер не смыл последний след слёз с его лица. Ветер, который когда-то был небожителем.