Дважды.

      Пожалуй, Кавех подумает дважды, прежде чем унизится и, стиснув зубы, попросит о небольшой помощи по старой дружбе.       Переступать через себя — оказывается, трудно; поддерживать натянутые отношения — ещё труднее. Старые друзья должны оставаться в прошлом, а не пестрить своей самодовольной физиономией, сидя на диване в безвкусной гостиной. Разорванные узы приводят только к худшему. Такое простое правило, а уяснить данный урок некоторым не по силам.       — Картина криво висит, — флегматично отмечает аль-Хайтам.       — Ты… — Кавех стискивает зубы и супит брови, когда отрывается от проверки чертежа собственного нового проекта. — Ты читаешь книгу, на кой чёрт тебе сдалась картина?       Хайтам поднимает равнодушный взгляд, поворачивает пальцами страницу и чеканит:       — Она висит у меня в гостиной. Достаточно весомый аргумент?       — Нет! И я потом её поправлю! Я сейчас занят, так что оставь свои постоянные капризы.       Аль-Хайтам — это та ещё жуткая мигрень с его пропитанным скверной характером и отсутствием базовых познаний в искусстве, уважения к старшим и эмпатии.       Голова из-за него трещит семь раз в день, и возникает с такой же периодичностью вожделение свершить экспансию и переворот. Так ещё, к великому сожалению, он по совместительству старый друг, сосед и арендодатель — чудится, самые худшие сочетания взаимоотношений в одном-единственным чванном лице.       В следующий раз Кавех обязательно — данное обведено жирным шрифтом, спрятано за множеством восклицательных знаков и расписано красными чернилами — подумает дважды, а не сразу шагнёт с закрытыми глазами в бездонницу и окажется посреди мракота.       — Что с чертежом? Загнулся твой очередной шедевр?       Кавех сдерживается от того, чтобы не закатить глаза. Серьёзно, перед Хайтамом книга, почему он остаётся таким пристающим и липким?       — Тебе заняться нечем?       — Если ты спрашиваешь это для того, чтобы уточнить о моих способностях к многозадачности, то, — он опускает взгляд в книгу, — смею тебя заверить, что у меня они имеются. Я вполне могу одновременно вести беседу и не терять смысл прочитанного.       Кавех фыркает: какой же ублюдок.       — Да пошёл ты, — огрызается и бросает чертежи на столик. Он указывает пальцем на аль-Хайтама и почти рявкает: — Я же сказал, что я занят!       — К чему твоя злобность? Я всего лишь поинтересовался, как дела с чертежом обстоят.       — Ужасно! — восклицает Кавех и откидывает голову на спинку мягкого кресла, прикрывая ладонью лицо. — Это ты хотел услышать? Теперь ещё пуще глумиться будешь?       — Нет, мне незачем.       — Зачем ты тогда спрашивал-то?       — Чтобы убедиться в твоём плохом настроении.       Кавех резко выдыхает и подскакивает с кресла, кладя руки на бока:       — То есть, по мне не было видно, что я в плохом настроении?       — Ты всегда такой, — произносит Хайтам в ответ и, почувствовав на интуитивном уровне настигающую распри, аккуратно закрывает книгу. В шуме и не почитаешь. — Недовольный, громкий и капризный. Я не мог быть уверен, что ты не обязательно злишься из-за какой-нибудь малости.       Фитиль злости Кавеха вспыхивает яркой искрой и загорается. Он силится держать себя в руках и не повышать до клёкота тон.       — Зачем ты это делаешь?       — Зачем я делаю что?       — Сводишь меня с ума, — выдыхает Кавех. Держать себя под контролем — тоже очень сложно. — Я знаю, что мы разошлись на…       — Мы не будем говорить об этом.       — Вот именно, что мы никогда не говорим об этом! — Он взмахивает своими руками. — Люди разговаривают насчёт тех вещей, которые их беспокоят, Хайтам. А мы не разговариваем, потому что ты не хочешь.       — Я просто не вижу в этом необходимости.       — Ты просто безглазый! — Кавех, не удержавшись, срывается на гласное восклицание. К его щекам приливает кровь, а в грудной клетке бушует едва контролируемая ярость. — Ты не сможешь избегать и пихать все грехи на мой счёт вечно.       — Заткнись, — отрезает Хайтам, чуть скрипя зубами. — Мы не будем говорить об этом, и точка.       Разговор заходит в тупик. Да будто он когда-то идёт плавно — стабильно по закоулкам, лабиринтам с острыми стенами и потёмкам. Они не могут сойтись в одном или учесть иное мнение в абсолютно любом споре: аль-Хайтам — козёл, а Кавех просто уступать козлу не грезит.       Теперь по ним обоим прошёлся ток притупленной злобы.       Кавех даже не сомневается, что аль-Хайтам считает виноватым его, а не себя, что было бы рациональнее. Чувство вины, тянущееся и запутанное, Хайтаму, в целом, не знакомо. С ним вечными незнакомцами остаются руководство «Как нормально разговаривать с людьми?» для чайников, правила идеального интерьера и причины, почему негоже закупаться всяким китчем и тащить его в дом.       — Ты идиот, — заключает Кавех вслух после окончания тяжёлых мыслительных процессов. По лбу рассеивается мозжащая боль, но хотя бы от неё глазные яблоки из орбит не вылезают, так что потерпеть можно.       Аль-Хайтаму оскорбления не по нраву. В большинстве случаев они проскакивают мимо ушей, заглушаются наушниками или просто остаются игнорированными, однако Кавех — не просто мелкий инцидент, а трёклятый карамболь.       Кавех разорён, не может похвастаться успехами с последними заказами (разве что списком самых безответственных заказчиков) и не оплачивает арендную плату за прошедшие два месяца, что ему едва сходит с рук, а ещё смеет в лицо без стеснения заявлять подобное!       Хайтам скрипит зубами и, фыркнув, задирает нос. Множество вещей шерстят на кончике слегка прикушенного языка, однако остаются неозвученными и выброшенными из головы напрочь. Кавех такую сдержанность подмечает и удивляется. Пыл понемногу начинает стихать, и спущенные к переносице брови расслабляются.       К большому несчастью аль-Хайтама, они были друзьями, и Кавех с поверхностными знаниями о нём успевал несколько раз копнуть глубже.       Чёрт.       В просторной гостиной становится до невозможности тесно, и в обоих зарождается сильное желание уйти по своим комнатам и громко хлопнуть дверью. Разговор будет закончен, но не точкой, а жалкой запятой.       — Слушай, почему бы не сходить в таверну? — спрашивает Кавех весьма любезно, пересиливая желание съязвить. — Думаю, нам обоим не помешало бы расслабиться.       Алкоголь — вот так Кавех решает проблемы. Он часто заявляется в таверну, чтобы выпить вино и разболтать несчастным собутыльникам все свои секреты.       Хайтам хмыкает, прикладывая кулак к подбородку, и всё-таки не сдерживается от колкого замечания в сторону соседа, перекинув ногу на ногу:       — Ты уже был в таверне пару дней назад. Неужели не хватило?       — Все расходы беру на себя.       — И скажешь записать на свой бесконечный счёт? — Аль-Хайтам поднимается с кресла.       — С чего ты взял, что у меня есть счёт?       — По твоему мнению, наутро ты магическим образом каждый раз здесь оказываешься? — Хайтам супится. — Смело верить в такое волшебство.       — Ох, — Кавех прикладывает ладонь ко лбу, — я и не думал, что ты способен на такое великодушие.       — Приму за неординарный комплимент.       — Конечно, — с саркастичными нотками подтверждает, — ведь все только и делают, что поют тебе дифирамбы!       — Ладно, — аль-Хайтам скрещивает руки на груди, — собирайся. Мы выпьем яблочного сидра и кое-что обсудим.       — А что потом?       — А что потом — покажет время, — произносит он. — К слову, когда ты за аренду заплатишь?       — Архонты, ты можешь не напоминать мне об этом хотя бы в такой трогательный момент?!       — Сейчас трогательный момент?       — Весьма.       Кавеху совершенно не нравится тот взгляд, что в следующую секунду скользит по нему, будто бы оценивающе.       — Что? — Кавех спрашивает несдержанно, на повышенном тоне.       — Ты до жути сентиментальный, Кавех.       — Кто бы говорил! Ты вообще неженка!       — Да ты напьёшься в зюзю после одного бокала.       — А вот и нет!

***

      А вот и да.       Нет, Кавех умеет пить, и его обычно не развязывает от алкоголя так скоро. Этот раз — один из исключительных. Ему сплошь хватило одного бокала вина, чтобы немного опьянеть и заблудиться среди указателей: «это говорить можно», «это обсуждать с осторожностью», «а вот с этим закрыть свой рот на замок и выбросить ключ на дно». Он, чудится, рассказал всё сидящему напротив и неспешно потягивающему вино аль-Хайтаму. Аль-Хайтам аккуратно держал в ладони бокал и, к удивлению, внимательно слушал льющийся поток беспорядочных и не связанных друг с другом мыслей.       Козёл.       — … Я очень дорожу тем, что между нами было, — выдаёт Кавех. Его щёки пунцовые, а глаза будто покрыты полупрозрачной дымкой. — Типа, — он поджимает губы и наклоняется вперёд, — взаправду дорожу всем-всем. Мне так жаль, что из-за какого-то проекта мы не только лишились всего этого, но и наговорили друг другу лишнего.       — Ты жалеешь об этом?       — Конечно! — Кавех сглатывает и броско указывает пальцем на Хайтама. — Но ты тоже перегнул чёртову палку!       Хайтам отводит взгляд в сторону:       — В чём это?       — Насчёт меня. Я помогаю людям не потому, что чувствую себя виноватым, а просто, чтобы они… Ну, чтобы им жилось проще, они были счастливыми и, возможно, в один момент тоже помогли кому-то.       — У тебя слишком завышенные ожидания от людей.       — А ты слишком всех ненавидишь!       — У меня есть на то причины, — Хайтам опускает голову и ставит бокал на деревянный стол, — а вот ты что-то получаешь, помогая людям? Ничего. Ты сильнее загоняешь себя в долги, тратя деньги на благотворительность, когда вокруг нуждающихся в материальной поддержке на лечение не имеется.       — Ты имеешь в виду, что все эти фонды для сбора средств…       — Фальшивки, — заканчивает он за Кавеха и кивает. — Верно.       У Кавеха округляются глаза. Он резко выдыхает через нос и роняет голову на стол.       — Какой же я наивный придурок!       — Об этом я тебе твержу не первый год.       — Да пошёл ты, — бурчит тот едва слышно. — Мог другие слова подобрать.       — И пожалеть тебя?       Кавех поднимает голову и смотрит на своего соседа со скептическим взглядом:       — Да если ты хоть на секунду перестанешь быть козлом, я буду уверен в том, что меня благословили все Архонты разом. Я, чёрт побери, преисполнюсь.       Хайтам кратко смеётся, прикладывая кулак к скуле. Его щёки только едва покраснели — не так уж он и пьян.       — Болван. Пора бы тебе научиться думать дважды, прежде чем что-либо выдать.       — Ко-зёл, — по слогам, заплетающимся языком едва проговаривает сквозь стиснутые зубы покрасневший Кавех. Жар обдавал его всецело, а за мысли и уже соскочившие с языка слова ухватиться было невозможно. — Давай начнём всё заново. С чистого листа.       — Ты пьян, — констатирует Хайтам.       — Я не буду жалеть об этом, — утверждает он и икает, вздрагивая. — Чёрт… Хозяин, ещё бокал!       — С тебя довольно, — заканчивает Хайтам и поднимается из-за стола. — Ты и так взял вино вместо яблочного сидра.       — Что? Мы уже уходим?       — Да.       Кавех, фыркнув, без особого энтузиазма встаёт из-за стола следом, слегка покачиваясь:       — Чтобы ещё раз я ходил с тобой пить…       — Да, я был бы тебе очень благодарен, если бы избавил меня от надобности каждый раз провожать тебя до дома, — произносит аль-Хайтам и подходит ближе к сопутнику.       Сначала он находит глазами хозяина таверны, сталкивается с ним взглядами и кивает, отдавая безголосый знак, а потом осторожно обхватывает спину Кавеха и ведёт того к выходу.       — Пошёл, — ик, — ты.       Хайтаму не помешало бы заткнуться.       Улица встречает приятной ночной прохладой. И, выбравшись из помещения, будто насквозь пропитанного спёртостью и разливными спиртными напитками, Кавех чувствует себя немного лучше. Трезвость не начинает проясняться, и чужие касания кажутся липкими и согревающими. Он не думает дважды — останавливается, хватает Хайтама за ворот и неожиданно наклоняет к себе. Они соприкасаются губами.