Скука

***

      Даже злодеям бывает скучно. Зло не способно их всегда развлекать, пусть и являясь бесконечной каруселью, сверкающей привлекательно разноцветными огоньками посреди сокровенной тьмы чистого добра.       Увы, яркие впечатления и ощущения, что даруются человеку, когда он выбирает путь аморальности и полной свободы, сменяются на чувство разбитости. Сладкий нектар власти и вседозволенности приводит к ужасной болезни, что время от времени дает о себе знать. И имя ей…       — Скука.       Зигбар произносит это себе, глядя в черное небо Мира, которого никогда не было. Холодный ветер внезапно обнимает его со спины и играется с его длинным черным хвостом волос, крепким, как конский. Позволив на секунду себе забыться, растворится во внезапной лирике своей души, Зигбар отпускает пустую бутылку коньяка, и та звучно падает ему под ноги. Когда ветер поднажал, та покатилась к краю, после чего полетела вниз, с крыши этой высотки, штаба Организации XIII, окунаясь в тьму вечной ночи. Ветер ушел, покинул. Мужчина прикрыл единственный глаз, позволяя себе вспомнить что-то доброе и светлое из своего прошлого: просторную комнату, где сидит его Мастер, читая свою великую Книгу и забавляясь созданием милых помощников для всех-всех в их городке. Лица своих товарищей и прелестную Аву. Его последний разговор с ней, тревожный, её испуганное лицо… Почему-то это воспоминание грело его сердце.                   Почему-то оно успокаивало.       Секундная слабость сменяется оскалом, лукавым, ничуть не добрым. Секундная меланхолия в строгом лице пропадает. Зигбар открыл единственный оставшийся глаз. В нем плещется чужой янтарь безумия. Он аккуратно прикоснулся к нижнему веку, со странным чувством хмыкнув себе под нос. Надо отметить, что иметь внутри себя часть тьмы другого мужчины, что же, звучит грязно и дико. От этой мысли, которая, стало быть, пролезла ему в голову после пятой бутылки крепкого коньяка, он громко гаркнул и залился рокочущим смехом.       Но вновь наступает тишина. Вновь он хмуро глядит на горизонт, где бесконечные и пустые многоэтажные дома врезаются шпилями, проводами и огнями в черное небо. Может, выпить ещё?..       Как же скучно, твою мать.       Дел никаких. Истинная Организация XIII пока что тихо за всеми следит со стороны. Зигбару самому нечего делать, никак он не может продвинуться со своим планом. Полный отстой — только думает он, прикладываясь к горлышку бутылки. И яда в ней ещё много!..       Скука. Застой. Колесо фортуны приостановило свой ход. Пешки разбежались, спрятались по уголкам, прочие фигуры бездействуют, короли хранят молчание.       Когда скучно, к чему тянет? К злу. К человеческой убогости — своей или чужой, не так важно. Хорошее развлечение тому, чья душа давно иссохла, потеряла всякий блеск наивности.       Зигбар бросает пустую бутылку, слегка заваливаясь набок, проводит языком по внутренней стороне щеки и сладко тянет, растягивает в голове мысль, что сейчас развлечется, возбуждаясь от тепла предвкушения в груди. Решает наконец спуститься с крыши, думая, что, кто первый ему попадется… Тот и будет его игрушкой.       Он не мог вспомнить, как до этого дошло. Не мог вспомнить, как так вышло. Но когда он чуть протрезвел, пришел в себя, то увидел вот что:       Рассерженного молодого Зеанорта, смотревшего на него во все глаза, и свои руки на его бедрах. Жаль, что паренек был одет!..       Мда, перепил.       Они были в одной из белых, минималистических комнат здания Организации. Зигбар покосился на кровать у квадратного окна, и что же он увидел? По центру лежал, раскинув руки, Сора, пребывая в мире грёз, и только рот был чуть приоткрыт. Ах, беззащитный будущий сосуд для старикашки!       Мужчина вновь перевел взгляд на парня, красного в лице от возмущения, гордо вскинувшего подбородок. Он заметил, что тот крепко сжал в руке расческу, из которой торчали волоски каштанового цвета. И всё встало на свои места. Усмехнувшись, он крепче сжал чужие бедра и выплюнул вопрос с насмешкой:       — Так-так, что же это? Приводишь в порядок свой будущий сосуд?       — Ты уже это спрашивал, жалкий пьяный Никто. Немедленно отпусти меня. — прошипел сквозь зубы Зеанорт, недобро сверкнув янтарными глазами, которые, казалось, чужеродны ему, словно ботинки не под размер ноги.       — Уж прости, перепил, ни черта не помню. Но раз мы здесь, значит, я чего-то хотел от тебя, пацан.       Зигбар нехотя убрал руки с бедер юноши, отметив, что они были приятны на ощупь, это точно. Пошатываясь, широко шагая, он добрел до кровати, после чего медленно присел и сладко потянулся в спине. Он покосился на безмятежно спавшего Сору, и в голове промелькнула мысль, что скоро и Роксас будет навсегда потерян. Скоро ни этот веселый болван, ни его бледная тень никогда вновь не подарят ему тот злобный взгляд!.. Зато сейчас злобно на него глядел самонадеянный молодой Зеанорт. Кукла, не понимающая, что её руководят. Смешная кукла в любом возрасте и обличье!..       — Пьянь. — Нарушая возникшее молчание, сплюнул тот ругательство, ощетинившись.       — Да, это я хорошо выпил. — блаженно согласился мужчина, кивнув, пожирая взглядом точеный облик молодого в черном одеянии. Промурлыкав что-то себе под нос, наблюдая, как юношу отпускает недавняя злоба и выражение лица у того становится спокойным, он вновь спросил, — Так, значит, нашу подстреленную зайку приводишь в порядок? Как это мило с твоей-то стороны.       Зеанорт проследил за его взглядом и опустил глаза на расческу в своей руке. С минуту он молчал, задумавшись о чем-то мрачном, но вскоре сухо бросил, не глядя на собеседника:       — От скуки. Я решил этим заняться от скуки.       — От скуки, значит… — повторил за ним мужчина, недобро усмехнувшись и отведя взгляд в сторону.       Юноша громко фыркнул, испытывая презрение к этому жалкому Никто, всего лишь одному из его сосудов, что напился до беспамятства и распустил руки. Ну, что взять с жалких глупцов, которых легко поглощает тьма? Не имея ни малейшего желания и дальше находится с ним в одной комнате, он подошел к кровати, дабы забрать Сору в свои руки и поскорее уйти отсюда, всем своим напускным видом показывая, что разговор окончен.       Но это была ошибка подходить близко к кровати. Зигбар потянул к нему свои руки, улыбнувшись недобро. И пусть Зеанорт это заметил краем глаза, он всё равно ничего не успел предпринять, и в следующую секунду оказался зажат к стенке, чувствуя горячее дыхание с перегаром на шее. Он недовольно цокнул, готовый вот-вот с желчью обругать пьяного мужчину, но тот заговорил первый, смакуя похабность своих речей, произнося как-то себе в нос, хохоча между словами:       — Мне скучно, тебе скучно, чтоб нам не повеселиться? Ты не такой горячий, как Земнас, уж прости, парень, но ты под вечер тоже сгодишься. Можешь покрутить своей тощей задницей, станцевать там? Повеселимся хоть как.       Словно показывая, что предложение было не шуткой, его рука скользнула по груди жертвы, что попросту ему попалась первой. Юноша гневно заскрипел зубами, смотря прямо ему в глаза.       — Не будь ты одним из сосудов, нужным для плана и организации, я бы тебя тут же прикончил. — процедил тот, сдерживая стон, когда прикосновение мужчины стали требовательнее. Нет, не стон сладострастия, сколько боли.       — Если бы, ха! Меня трудно прикончить. — рассмеялся Зигбар, про себя подумав, что это заявление не было пустым сотрясением воздуха. Сколько лет он уже бродит то в одном обличье, то в другом, сколько лет он удачно бережет свою жизнь?       Крепкая мозолистая рука скользнула туда, куда точно не следовало. Мягкость, и в то же время упругость, знакомые ощущения, доставляющие неимоверное удовольствие. Он фыркнул в губы побледневшего молодого Зеанорта, который приоткрыл рот от испуга, явно боясь сделать лишнего вдоха. Наблюдая за смешанными эмоциями на лице, что было совсем близко, рассматривая едва заметные родинки под глазами, мужчина издевательски, иногда прерываясь на громкие смешки, поделился:        — Я, между прочим, пацан, начинаю видеть твои страхи и мысли по ночам. Отстой, хочу сказать. Кто же знал, что ты прямо-таки нежная принцесса? «Я избранное дитя, я переформирую вселенную!». Как девка, ей-богу. Так и хочется, чтобы такой цветочек простонал подо мной.       Неожиданно для Зигбара, парень изогнул губы в малоприятной ухмылке, и теперь это он фыркнул в лицо напротив. Такая самовлюбленность отразилась на лице, словно тот был королевой пчел, наблюдавшей за бессмысленными движениями червя в грязи. Тогда ему стало понятно, что в глазах парня он перешел черту лишь только сейчас, уязвив гордость, произнеся нечто такое, что доставило настоящую боль этому сердцу, а не когда распустил руки.       Следующая секунда, и Зигбар отхаркивал кровь на белое одеяло, мрачно улыбнувшись себе. Удар был неплох, надо признать, удивительно, какая сила была у этого вытянутого юноши, который, казалось, ещё не раскрыл весь свой потенциал силы мужского тела. Обернувшись, он наблюдал, как упорхнувший ночной мотылек быстро забирает в свои темные лапки слабую личинку, свой скорый ужин — невинный мальчик, что крепко спал, не ведавшего, какой ужас происходил рядом с ним.       — Ты абсолютно ничтожный раб тьмы, если собирался такие непотребства творить рядом с ним. — прошептал молодой Зеанорт, страшно взглянув на Зигбара через плечо. Глаза угрожающе сверкнули в полутьме, янтарь плескался через край.       — Я просто чертовски пьян, пацан, забыл вообще, что он тут, вот и всё. Не настолько я извращенец. — махнул тот рукой.       Зеанорт не стал на это отвечать, а только сильнее прижал Сору к груди. Он поднял с пола расческу, что уронил, нагнувшись, и Зигбар присвистнул, смотря на контуры ягодиц под кожаной черной формой организации. Выпрямившись, парень быстрым шагом дошел до дверей, но остановился у них.       Повисло молчание, спёртое, как воздух в этой комнате. Почему он не уходил? Видимо, желал что-то произнести, привести себя в порядок после произошедшего, напомнить себе, ради чего всё терпит. Но Зигбар вновь заговорил первым — ляпнул вопрос, решив поразмышлять о большем, посерьезнев в лице:       — Так, значит, ты от скуки добрым делом занимаешься, в порядок его приводишь, а я от скуки лезу с сексом?.. Видать, она нас всех с ума сводит.       Зеанорт развернулся к нему. Его лицо ничего путного не выражало, абсолютно пустые, мёртвые глаза, забывшие покой и теперь знавшие только путь к безумной цели. Словно старый проигрыватель, который когда-то звучал ярко, а нынче был не мил глазу и слуху, он тускло произнес свои рассуждения, бессмысленно вперив глаза в мужчину:       — Выходит, что так, Никто. От скуки многие творят безумные поступки, что приводят к большому добру — я так и покинул свой маленький, неуютный островок, дав себе познать настоящую жизнь. От скуки можно избавиться глупыми забавами — играми в шахматы, глупыми разговорами о добре и зле. Кажется, что скука безвредна, полезна в чем-то… Но нет. Из-за неё же многие начинают творить зло, позволяя взять тьме контроль над собой. Ты тому пример, когда этим вечером решил, напившись, что имеешь право меня так касаться. Но я милостиво забуду об этом. Мне плевать, как ты развлекаешься, ведь в один день ты полностью станешь мной, а вселенная будет заново переписана Королевским сердцем. Так уж и быть, позволяй тьме тобой руководить, пока есть время. Скоро не будет причин тебе скучать, как и другим, ведь настоящий свет будет везде.       Закончив, он царственно улыбнулся, если не собеседнику, то себе, и было в этом что-то разбитое, печальное. Зигбар нахмурился, невнятно пробормотав себе под нос «как скажешь», и отвел взгляд в сторону, почувствовав на миг давно забытое чувство тревоги. Он и забыл, каково это, когда ты искренне напуган чужим безумием.       «Пацан совсем головой тронулся. А ведь когда я видел его много-много лет назад у кладбища, кажется, он не был таким… Ебанутым. Сломался, ха?» — цинично подумал он.       Из размышлений его вывел тихий смех и коварный шепот молодого Зеанорта. Не того Зеанорта, что однажды пришел в незнакомый ему мир и лучезарно улыбался своему другу Эракусу. Этот человек уже был пропащий…       — Я пойду развлекаться. Попробую убить время. Не попадайся мне на глаза этой ночью и не тревожь меня… Я буду очень занят.       Осторожные шаги, стук невысоких каблуков. Скрип двери. Теперь Зигбар остался один в комнате. Он только разочарованно вздохнул. Надо было быть настойчивее и не дать парню уйти… Заставить того разобраться с проблемой, которую тот оставил:       У него, черт побери, как бы это пошло и вульгарно не звучало, а встал.       Он тут же решил, что попросту вообразит в своей голове стоны жалкой принцессы, которая всегда говорит надменно, а дальше как пойдет, и прикрыл глаза. О, и надо бы потом ещё выпить — заначек алкоголя он сделал в свое время много по штабу организации, когда только прибыл в их ряды глупый и наивный Роксас, которого склонил помогать с этим делом…       Воображение не было сильной стороной Зигбара, но, к своему удивлению, всё он представил живо и красочно, и дело пошло, как надо. Напряжение только нарастало, но в голове так и крутилась мысль, что он уж совсем ерундой страдает.       Да плевать. Главное покончить со скукой.

***

      Быть дураком? Всё равно, что жить в вечном покое, в маленькой и удобной клетке, не воспринимая себя как заключенного. Но обладать умом? Всё равно, что жить в вечном беспокойстве, в маленькой и тесной клетке, в которой и остается, что бессмысленно до крови биться головой об прутья.       Простые, банальные мысли, которыми можно было в молодости упиваться, чувствуя своё превосходство над другими. Потом они стали мучить и царапать душу изнутри. И сколько бы лет он ни бился головой об прутья, толку никакого. Только кровь заливает глаза, отчего реальность становится мутной, грязной, неясной и потерянной, похожей на вечный мерзкий сон в душной комнате.       Многие попросту сходят с ума, вопя во всю глотку и раздирая себе руки до крови. Лишаются своего «я», окончательно помутнев рассудком. Становятся дураками, что тянутся к пороку, так и оставаясь в своей клетке. Становится ли она им приятной? Может, они попросту забывают, что несвободны.       Так что будет, если бесконечно пытаться разбить свою клетку изнутри, словно стекло, видя, что лежит за её пределами, тянуться к необъятным просторам, но в то же время презирать всё существующее? Звучит, как настоящий ад, не так ли?       С такими вопросами следовало бы обратиться к Мастеру Зеанорту, одному из сильнейших среди воителей ключей-клинков, но он только отмахнется и грозно произнесет, что всё давно понял про такие вещи и просто не станет бессмысленно о них рассуждать с жалкими рабами ложного света и окутывающей тьмы.       Но в те безумные часы, когда безделье сводило с ума, будучи совершенно один, сидя на самом высоком и почетном белом троне в зале Организации XIII, что он делал? Рассуждал об этих вещах, чокнуто бился головой о несуществующую клетку разума, прятал лицо за руками и бормотал невесть какие мысли себе под нос. Сквозь пальцы он глядел в пустоту широко раскрытыми глазами. Инаковость, неправильность и отчужденность белого зала подчеркивали принадлежавшие Зеанорту две лихорадочные янтарные точки, словно случайно оставленные пятнышки липкой краски на пустом холсте.       Ему было скучно, но он этого не признавал. Точнее, не распробовал толком на языке это чувство, бредя в кошмарном лабиринте жестоких размышлений. Лабиринт состоял из добра и зла его сердца, стен, которые невозможно проломить, но он с этим и не спорил, принимал этот факт. Заходил в тупик — искал другой путь. Что он искал? Почему был спокоен, зная, что потерялся и не найдет пути назад? Потому что сам выбрал блуждать?       Потому что он знал, что всё изменит, сделает всё, как надо. Исправит неисправимую вселенную, организует всё так, как должно быть. Спасет даже тех, кто этого не заслужил. Познает нечто новое, полакомится сладким мёдом, что сочится из новых знаний. Сломает давно выстроенные правила тьмы и света, как кости стервятника, предвестника смерти, которому никогда не были рады. Сам станет стервятником над трупами тех, кто будет ему ступеньками к Главному Сердцу…       Иногда его взгляд лихорадочно бегал, ища, не спряталась ли от него какая тень. Даже порождения тьмы его побаивались, если осознавали, что перед ними чужак, человек, а не такое же дитя злых сил — такое происходило, ведь часто попросту они принимали старика за одного из своих. Янтарные глаза и были свидетельством того, что Зеанорт принял тьму, отринул всякий страх перед этой силой.       И когда его больные глаза в очередной раз пробегались по всему залу, исследуя каждый изгиб тронов, он заметил, что кое-кто решился заявиться к нему, набрался храбрости, чтобы потревожить его мрачное, затянувшееся уединение.       Пока двое заскучавших, заняв свои законные места, внимательно, высокомерно и бесцеремонно рассматривали друг друга, голодная тишина жадно облизывало их с ног до головы, ожидая, когда её прервут. И её прервали — пустая бутылка опрокинулась на белый пол и разбилась вдребезги. Зеанорт, нахмурив белые брови, медленно убрал руки от лица. Сощурив глаза, он фыркнул, словно бы в ответ на это своеобразное приветствие.       — Эй, старик. Не приходил ли к тебе с жалобами молодой же ты?       Зигбар расплылся в странной улыбке, показав свои аккуратные, острые зубы, после чего вскинул подбородок и наклонил голову набок. В тот момент он не был похож на лицемера и хитреца, который когда-то удачно подвернулся ему, Мастеру Зеанорту, под руку. Да, всё та же нахальность, но в ней теперь были какие-то лишние, тревожащие нотки, и старик с подозрением к ним отнесся. Словно пришедший был не просто членом Организации, его сосудом, а малоприятным призраком прошлого, нежелательным приветом от того, кого стоило побаиваться. Но эгоцентричный старик решил отбросить всякие непонятные чувства и мысли, что возникли от нечитаемого выражения лица его подчиненного, и подал хриплый голос:       — Нет, и никогда не придет. Ведь знает, что мне будет плевать на его беды, и что мне есть дело только до нашего плана. Лучше ответь — с какой же целью ко мне явился ты, один из моих сосудов?       — Твой самый давний знакомый, самый полезный и преданный, старик! — весело распевая слова, как бы невзначай напомнил ему мужчина, покачав указательным пальцем. Удобно перекинув ноги через подлокотник, навалившись спиной на второй, он, покачав головой, тихо прошелестел грубым, низким голосом, — Зачем я пришел, спрашиваешь? Мне просто скучно и я пьян. Ничего такого. Решил навестить нашего настоящего лидера.       Зеанорт поджал губы, подумав про себя, что преданность и полезность он пусть и ценит, но не станет благодарить за них. Такие вещи ему нужны, бесспорно, но любая жизнь в его глазах давно лишь разменная монета за большее, за святое и далекое. Так что он ничуть не рад, что его уединение прервали по такой глупой причине, как скука. Поначалу в нем было желание прогнать наглеца, но, призадумавшись, он решил, что позволит тому остаться. Ведь и ему было так скучно. Ведь нет ничего такого в том, чтобы найти развлечение в другом человеке. Так что, прикрыв глаза, он размеренно и лениво произнёс:       — Ну, что же, подчиненный, как видишь, я в добром здравии. Можешь остаться, но не действуй мне на нервы, не то пожалеешь.       Зигбар внимательно смотрел, как мысли сменяются на старом, сморщенном и сухом лице. И ведь угадывались черты лица той молодой принцессы, что недавно чуть ли не хныкала от обиды, что на её бедрах его руки… Ах, надменная принцесса, которая свято уверена в своей избранности и исключительности! И этот старик такой же — одинокая принцесса, которая поет в пустом торжественном зале весь тот бред, что накопился в голове. Ничего с годами не поменялось! Уморительное зрелище — думает про себя Зигбар и из него вырывается невоспитанный и громкий смешок.       Лушу, Браги, Брейг, Зигбар — имен множество, обличий множество, но одиночество всё то же самое. Когда-то ещё доброе сердце стало каменным, наполнилось ядом и цинизмом. Это был неизбежный исход его скитаний. Он не способен посочувствовать глупцу, которым руководит невидимая рука, глупцу, который уверенно бьется головой об прутья клетки, думая, что от этого будет какой толк!       Зеанорт видит это насмешливое отношение к себе, но не принимает во внимание — просто жалкий и до одури пьяный мужчина глядит на него со смешком во взгляде, но не более того. Он хотел что-то произнести, потому обернулся в его сторону и открыл глаза, но не стал ничего говорить и сомкнул губы. Только прищурился с недоверием и удивлением, ведь Зигбар в мгновение ока оказался рядом с ним, стоя на подлокотнике трона и наклонившись к его лицу.       — У меня предложение, старый придурок, как нам повеселиться. Знаю же, что тебе азарта не хватает, вот и придумал кое-что.       Суровость и строгость на лице Зеанорта быстро сменились на игривую заинтересованность и кривую белозубую улыбку. Он был заинтригован, что же ему предложит развязный мужчина, от которого пахло алкоголем и рвотой, а на краюшке черного пальто бесцеремонно и вульгарно красовались белые пятна. Какой такой бред ему произнесут, с которого можно будет посмеяться?       — Говори, Никто, я внимательно слушаю. — хмыкнув самодовольно, дал он снисходительно своё разрешение.       Зигбар выпрямился, пробормотав что-то себе под нос, и призвал своё оружие. В его единственном глазе можно было прочитать угрозу хищника, бесстыжего охотника. И старику, который легко умел выискивать себе жертв ради своих амбиций, такой же бесстыжий охотник, всё сразу понял, но позволил подчиненному прижать кончик оружия к шее, позволил тому красноречиво рассказать правила игры.       Они смотрели прямо и четко друг другу в глаза в ожидании, что будет дальше. Оба понимали, что шутить с человеком напротив не стоит, если жизнь дорога. Но им скучно. И они могут предложить друг другу стоящее развлечение. Почему бы не позволить разрушительному безумию продолжится? Почему бы не стать искренними на короткий миг? Зеанорту нужно было некое неподчинение, не послушность, потому что он давно похоронил себя в гробу гордого одиночества, окружив себя бесчувственными послушниками, а Зигбар попросту устал плясать под его дудку, скрывая свою настоящую личность и цели. Ему всего-навсего хотелось хоть раз дать отпор самовлюбленному старому придурку, поставить того на место.       Если он только дернется, сильнее надавит, то иссушенная жизнь будет прервана… Томная багряная роза, которой нет места в саду жизни, будет, наконец, обрезана, оставит в покое молодые нераскрывшиеся бутоны, чью силу она забирает. Но этот безумец ещё нужен ему живым. Поэтому Зигбар с некоторой медлительностью, заигрывая со смертью, убирал оружие в сторону, видя, что человек перед ним ничуть не был напуган — напротив, будучи ничуть не впечатлен такими выходками подчиненного, тот чуть опустил веки и смотрел в ответ равнодушно, словно ничто не способно его напугать.       — Игра простая, старый придурок. Я буду вслепую стрелять — попаду я по тебе или нет, вот в чем азарт. — как будто ничего такого не было, поделился Зигбар правилами игры, что он придумал, уперев одну руку в бок, а второй вертя своё громоздкое оружие снайпера.       — Разве вы не талантливый, исключительный стрелок, молодой человек? Вы же легко так меня убьете, в чем же тут азарт! — расширив глаза, в которых заиграло недоброе веселье, взорвался на короткий миг смехом Зеанорт, заерзав на месте, выпячивая грудь колесом, как распутная женщина, желавшая заманить в ловушку какого дурака.       — Когда так нажрался, да ещё и с закрытым глазом? Да половина по вам не попадет так точно!       Половина. Половина не попадет. А вторая половина, что, обязательно попадет по двум ярким, удобным мишеням — глазам, что были заразительными ядреными каплями зла? Зигбар расплылся в несобранную хулиганскую улыбку, обнажая ряд зубов, и от его несерьезного выражения лица так и сквозило опасностью. Немигающий взгляд предупреждал — ну что, старый придурок, что выберешь? Помни, что любое твоё решение чревато серьезными последствиями. И это не было упущено Зеанортом, отчего на короткий миг его лицо исказилось смесью недоверия, презрения и недовольства, а улыбка пропала. Но пьяный мужчина ничуть не удивился, когда старик, склонив голову, продолжая неотрывно глядеть на него, бросил беспардонно и с вызовом:       — Валяй.       Зигбар усмехнулся про себя, разворачиваясь и перепрыгивая на противоположный трон — в своей задурманенной спиртом голове он уже давно сочинил жестокую шутку, которую вот-вот разыграет с этим жалким рабом своих амбиций и взглядов.       Скуку довольно тяжело убить, особенно когда который год существуешь в мучительном плену интриг, своих и чужих. Зигбар — нет, постаревший сердцем Лушу, — когда покончил с грязными делами и отправился в поисках новых развлечений, встретил по пути Ларксин и Марлушу, предложил им непотребства, но те ему безоговорочно отказали. И всё спрашивал у них, как заведенный, сам не зная, почему — ну и как там старик? И вмиг его собеседники скуксились, скривились в лице и пробубнили:       — Ничего с ним. Лучше его не трогать. Он сам себе на уме, больше, чем Земнас когда-либо. — Марлуша дернул плечом, сузив глаза и отведя их в сторону. Было удивительно видеть, как некогда предатель Организации, если не побаивался истинного лидера, то просто не хотел идти ему наперекор и в лишний раз мешаться под ногами.       — Да, не попадайся ему на глаза, Зиги, мало ли старый урод там дрочит в одиночестве? Он такой неприятный! — произнесла Ларксин и изобразила детское отвращение, высунув язык. Её друг мрачно покосился на неё и слегка покачал головой, намекая, что так не стоит говорить, и девушка закатила глаза, но послушно разгладила лицо и произнесла уже без шуток, — Короче, старикашка где-то в одиночестве сидит, пусть будет. Не думай даже о нем, фиг с ним.       Парочка, что тоже умирала со скуки, ушла, пожелав Зигбару не страдать потом от похмелья и начав щебетать о своем. Тот ничего говорить не стал в ответ, лишь подумал, что стоило всё же Ларксин поблагодарить за вдохновение, какую проказу стоит устроить, чтобы покончить со скукой. И тогда он и направился в главный белый зал… Всего лишь пощебетать со стариком, конечно. Всего лишь вывернуть уродство того наружу.       Щелчок. Пересчет патронов — маленьких острых фиолетовых камней формы вытянутого ромба. Зигбар разбирался со своим оружием, стоя к Зеанорту спиной, не зная, какое выражение лица у того, что тот думает. Но это было не так уж и важно — потом он обязательно посмотрит на смущение и стыд этого иссушенного старостью уродца.       — Ну что, лидер, вы готовы к нашей маленькой игре? Только уж не жалуйтесь потом, если по вам попадет, в этом и суть, ха!       Он мягко фырчит в нос этот вопрос, почувствовав, что тот последний маленький пузырек ликера явно был лишний. Букет пленительного напитка стал раскрываться на языке и в его душе только сейчас: голова резко закружилась, ему слышался смех его товарищей, его мастера и тех послушных, милых детей, что собирали свет, не зная, что умрут на войне. Реальность распадалась на фрагменты, на безумные составляющие, вроде белого зала, вытянутых тронов и фигуры одного безумца, который всегда перекатывает свои желтые глаза с таким самодовольством, что тошно.       — Всегда готов к риску. — смакуя собственный пафос, проговорил тихо ответ Зеанорт.       Зигбар, больше ничего не говоря, без предупреждения резко развернулся корпусом в сторону его трона, закрыв одной рукой глаз, а вторую с оружием вскинув в воздух, после чего сделал пять выстрелов.       Хитрость была в том, что он, да, несомненно, прекрасный и исключительный стрелок, который даже с закрытыми глазами если не попадет четко в цель, то заденет её. И память у него была, что надо — такое качество необходимо, когда годами скрываешься под чужими именами. Он заранее продумал, какие выстрелы куда попадут. Первый — мимо, рядом с головой, чтобы всё казалось естественным. Второй — в левое плечо, чтобы разорвать одежду, один не смертельный выстрел чуть ниже, в руку, один косой выстрел, чтобы задеть бедро, разорвать одежду на ноге, но не попасть в плоть. Пятый… Самый рискованный ход, требующий мастерства — между ног, не задев пах, но заставить плоть почувствовать прикосновение боли.       Зигбар ничуть не сомневался, что справился на славу. И когда он услышал тихое шипение и позорный сдерживаемый скулеж, то с победным духом убрал руку, прикрывавшую глаз, готовый было позволить вырваться самодовольному вопросу, как там старик. Но всякое удовольствие мигом покинуло его, стоило ему увидеть лицо Зеанорта. Стрелок, считавший, что его шутка удалась на славу, сплюнул недовольно в сторону и сильно сжал челюсть, почувствовав, как загорелась в груди искренняя сердитость от вида старика.       На лице мастера Зеанорт красовалась белозубая кривая улыбка сладкого восхищения собственным злом и бессовестностью. Он прищурил глаза, что едва можно было разглядеть его точки-зрачки, две капли тьмы, затягивающие в мир изворотливого ума. Желтые бриллианты, что спрятались за белыми ресницами, будто бы подрагивали, плавились в белках от нескрываемого удовольствия. Он сидел, широко раздвинув ноги, в разорванной тут и там одежде, где стрелок и планировал, истекая кровью — текло по щеке от мимо пролетевшей пули, плечо было ранено, как и внешняя сторона бедра. Из раны, тянувшейся от левого колена до пояса, маняще выступили росинки жизни, набухая, становясь уверенными каплями, что вот-вот на глазах начнут соблазнительно очерчивать его изгиб ноги, пачкая белый трон. И, что самое главное, Зигбар заметил, как постыдная плоть подрагивает, мучается под слоями одежды, но довольная тем игривым, опасным выстрелом.       Старик вскинул горделиво подбородок, наблюдая за тем, как мужчина бледнеет от раздражения и гнева, и на его губах так и играет насмешка, которая, накопившись, торжественно выскакивает из него, искренняя, от чистого сердца, нарушая гробовую тишину. Он театрально развел руками и издевательски пожал плечами и, сомкнув губы, похабно облизнул их, неотрывно глядя всё на него.       Зигбар заскрипел зубами, чувствуя, как маска притворства трескается на его лице. Он никогда не стеснялся своего гнева, никогда его не скрывал и был предельно честен, когда злился на других, даже если ради планов и целей стоило такое чувство скрывать. Но в тот миг! В тот миг он почувствовал поражение, в тот миг он услышал слухом своего сердца, как треснула его маска, с чем никак не поспорить!       Гребанный старикашка с самого начала обо всем догадывался! Так ещё ему это всё в наслаждение!       — Что же, действительно, весьма азартная и занятная игра вышла. Мне было весело, должен признаться. — как ни в чем не бывало, вынес свой вердикт Зеанорт уже с напускным безмятежным видом, размяв плечи, сдвинув ноги вместе и поправив разорванную одежду, будто от этого был толк.       — Не хотите продолжить? У меня ещё осталось много выстрелов. — сквозь стиснутые зубы, якобы скучая, спросил его Зигбар, пытаясь сохранить хладнокровие, но из глаз так и метали молнии. Руки чуть тряслись, когда он перезаряжал оружие, и на его лице то был оскал, то он сжимал губы и трусливо прятал взгляд, ибо впервые за долгое время оказался пойман врасплох, что ему было совсем не по душе. Всё не получая ответ, он, кашлянув, ляпнул, стараясь звучать уверено, — И мне всё так же скучно, это точно.       Зеанорт энергично перекатил голову с одной стороны на другую, длинно и жеманно хмыкнув, чуть разомкнув губы, откровенно показывая, что призадумался. Хищный взгляд становился железным, обжигая холодом, но мужчина принял эту проверку на стойкость с достоинством — поднял взгляд и ухмыльнулся уголками губ, едва заметно покачивая головой и нетерпеливо пружинясь на ногах, словно подначивая, чтобы собеседник согласился, в довесок ко всему беззвучно произнеся «ну же».       Честно говоря, он был сам не свой, пребывая в ожидании, что озвучит старик — картинка взору была слегка размытой, дыхание стало тяжелым, и ему было так жарко. К своему удивлению, он понял, что ничуть не прочь видеть Зеанорта таким, какой тот был в те минуты — слишком откровенный, бесстыдный и эгоцентричный, но в то же время слабый, чахлый и неровно дышащий из-за болезненного прикосновения воздуха к ярко-красным ранам. Так и хотелось услышать, так и желанно было воображать, как тот испустит дух, громко и безуспешно пытаясь сделать вдох… От этих грубых фантазий стало окончательно дурно, и Зигбар, пытаясь придти в себя, бессмысленно приложил ладонь к своей крепкой шее, по которой стекал ручьями липкий пот. Тело было не то ватой набито, не то налилось свинцом, оно вроде было частью реальности и страдало от существования, требовало некой разрядки, а вроде бы было таким невесомым, наполненное болезненным, растекшимся мёдом удовольствием.       Как бы то ни было, мужчина понимал, что теперь это не он руководит желаниями, не он забавляется ими, а они им. Желания, рожденные скукой, затуманенным разумом и бесчувственным сердцем. Будет ли он давать им отпор? А какой в этом смысл? Крепкое тело, насыщенное жизненной силой, требовало унижений других, чтобы в груди растекалось тепло гордости. Грубыми прикосновениями можно было бы сломить молодого Зеанорта, что было тонким деревцем, едва познавшее весну. Грубыми прикосновениями можно было бы лишить последних сил Мастера Зеанорта, что был древним дубом, широко раскинувшее свои ветви. Кривая насмешка застыла на бледном и мокром лице Зигбара, стоило ему призадуматься над тем, что все свои грязные мысли и поступки он совершает, черт возьми, от скуки! От какой-то там скуки!       — …Давайте же продолжим. Сделаем ещё два выстрела. Разве вам не интересно, молодой человек, как судьба распорядится со мной на этот раз? Будет ли удача на моей стороне?       Полный безрассудства хрипловатый голос пробуждает Зигбара из плена садистских мыслей. Он поднимает глаза на старика, и они смотрят друг на друга жадно и беспощадно, требовательно и с отдачей. Оба понимали всю подноготную происходящего, оба понимали, что человек напротив не шутит и всё знает. Стрелок вздернул верхнюю губу, показывая всё своё пренебрежение к старому придурку, а тот только тонко и самодовольно ухмыльнулся.       — А вот сейчас и узнаем, пень ты старый. — раздался ответом стальной и басистый голос на кокетливое подстрекание.       Зигбар внезапно смягчился в лице, и на уголках его губ заиграло что-то нежное и осторожное, что тяжело было бы любому выхватить, запомнить и понять. Нечто такое сердечное и светлое, что оставалось с ним все эти годы, с каким бы именем он ни жил. На секунду Зеанорту кажется, что он уже видел нечто подобное в теплых и далеких днях юности, застывает в удивлении и пытается скрыть это наваждение, нахмурившись.       Мужчина, чье крепкое тело изнывало от мучительных ощущений, чуть расстегнул пальто, обнажая накаченную, подтянутую грудь, которая от неровного дыхание поднималась и опускалась. С соблазнительной медлительностью он размял затекшие острые плечи, пересчитал пули тихо себе под нос. Медленно опустил веко, быстро вскинул руку с оружием.       Нежная полутень, лежавшая на его лице, переливалась не озвученными вопросами:       И почему ты играешься со смертью, а, старик? Совсем из ума выжил? А ведь я помню тебя собранным юношей, обожаемый всеми друзьями. Тоскуешь ли ты по Браги, которого считаешь мертвым? Так вот он, тут, перед тобой. Раздевает тебя догола, приносит тебе удовольствие болью. Лютый пиздец, не?       Раз — щелчок. Пуля попадает в трон, щепки разлетелись в стороны. Свезло.

Два!..

      Тишину зала прорезает оглушительный крик. Шипение, негромкие ругательства шершавым, махровым голосом. Зеанорт приложил руку к груди, туда, куда попала пуля, уронил голову и с минуту жмурился от невероятной боли, что разливалась по всему телу и заставившая его сердце беспокойно забиться быстрее. Охнув, крепко стиснув зубы, он откинулся назад, и, вскинув голову, прижался затылком к спинке трона.       Боль ласкает языком, ссадит и лезет по локоть в самую душу. Ослепляет, морочит голову и щекочет нервы — тонкие проводки под напряжением, бьет певчими колокольчиками в висках. Где-то на задворках сознания пробудилась тревога, которую он вроде как давно отринул, отрекся от неё — что всё это неправильно, извращенно и надо бы скорее от этого убежать, запретить своей тьме выползать наружу. А он едва слышимо фыркнул на этот детский лепет внутреннего голоса, наслаждаясь, как его собственная горячая кровь любовно течет по сухой, сморщенной коже, даря некое тепло и сакральное блаженство.       Он согласился на эту опасную и грязную игру, просто потому, что хотел пробудить в себе ужас пред смертью, наиграться с этими ощущениями. Власть становилась скучной, власть становилась новой клеткой, почему бы не побыть слабым разок? Позволить вспомнить себе, что значит быть беззащитным. Как в далеком детстве, прижимаясь к своему опекуну, обещавшему не дать его в обиду никому и ничему.       Ах, игра прекрасно развеяло скуку. И плоть полна наслаждением. Я крайне доволен, стрелок, подчиненный, мой будущий сосуд, слышишь же, как стонаю от боли я, неровно дыша?       Зигбар открыл глаз и сурово взглянул на Зеанорта, сохраняя молчание. В его лице можно было прочитать осуждение и непонимание. Он с интересом ожидал, что тот произнесет.       Ведь последние два выстрела, да. Вот они были настоящими, случайными, ненамеренными. И в этот раз удача действительно была на стороне чахлой дикой розы, которая отказывалась сбросить бархатные свои лепестки и умереть.       Смех.       Да, всё так, смех. Взрыв смеха, неконтролируемый. Царапающий слух, костлявый, с ноткой детской шутливости. Лицо Зигбара исказилось от смеси отвращения, испуга и недоумения. Он попросту застыл на месте, наблюдая, как старик, схватившись одной рукой за живот, а вторую приложив ко лбу, смеется над собственной смертностью и испытываемой болью. Как тот извивается на троне гордого одиночества и желания тотального подчинения всего и вся.       — Недурно, недурно! Ха-ха, судьба, как всегда, мне подчинена!       Это просто невыносимо. Его самолюбование, непоколебимая идея своей избранности и исключительности сводит с ума и заставляет злиться. Даже того, кто послушно сменял одно обличье на другое. Лушу, Браги, Брейг, Зигбар — вскидывает руки в воздух, выругавшись невнятно, просто потому что его раздражению и озлобленности на старика не было предела. Напряжение так томило его потное тело, требуя его внимания. Заколотились в голове мутные желания, натянутые злые чувства и эмоции.       В мгновение ока, оказавшись рядом с Мастером Зеанортом, стоя на подлокотнике его трона, он, разведя руками, злобно и небрежно проговорил, ещё и покачивая головой:       — Ты всех вокруг заебал, старый придурок! Всех, алё! Чего ты тут смеешься?! Жаль, что по твоей лысей бошке не попало!       Зеанорт мгновенно успокоился, одарив Зигбара насмешливым взглядом и тонко улыбнувшись до самых ушей. Кровь испачкала трон, плечи и грудь его были оголены — темная натянутая кожа, выпиравшие кости, пятна старости и интимная россыпь родинок, похожих на запечатленный кусок звездного неба.       Тело мужчины било жаркое стремление, пот с него стекал ручьями. Желваки заходили, а рука беспокойно дернулась к застежке черного плаща. Но он остановился, не решаясь сорвать ненужную одежду, которая, казалось, мучила его, стесняла. Он выпучил глаз, неотрывно глядя на ослабленного человека, который ему ухмылялся, как сам Дьявол, подталкивающий к греху.       Черт, во что он ввязался. Из этого надо поскорее выбираться. Это всё вышло из-под контроля.       Пытаясь спасти себя, дать отпор, он отрицательно качал головой самому себе в ужасе, тихо проговаривая «ты совсем спятил, старик».       Однако Зеанорт ничуть не боялся. Был абсолютно спокоен. Просто смотрел этими двумя кисло-желтыми точками мании, ожидая дальнейшего развития их маленькой игры. Игра, что началась, дабы развеять скуку. Которая стала водородом похоти.       Но Зигбар не Зигбар, если бы он не был полон хитрости и изворотливости. Он странно улыбнулся, осознав, что выиграет, сможет спасти себя. Старик уловил этот миг, когда его подчиненный вдруг почувствовал себя уверенно. Ему это не понравилось. Но он не успел ничего произнести или сделать.       — О, а знаешь, что, старый придурок? У меня знакомые собираются своего ребенка назвать Бальдером. Прикольное имечко, не так ли? Если бы, ха! Спрашиваю, ибо хочу узнать твое мнение.       Зеанорт вздрогнул всем телом. Его пробил холодный пот. Янтарь тут же упал вниз, не желая видеть кого бы то ни было. Плечи опустились, на губах затанцевал непроизносимый шепот сожаления и обиды.       Можете представить? Придурок вмиг лишился внутреннего свечения самоуверенности и теперь был всего лишь напуганным стариком, которому не уютно, беспокойно и неприятно. Настоящая уязвимость, не то, что когда он схватил две пули.       Зигбар наклонился к его лицу, собираясь произнести ему ещё что. Нет, надо сказать, это было лучшее издевательство, до которого он мог додуматься! Топтаться по болезненному прошлому человека, мнящего себя абы кем, в довесок ко всему произнося всё так, будто бы это только дурное совпадение и полная случайность! Но старик, когда их лица были напротив друг друга, внезапно отринул испуг, ожил и оскалился, после чего гневно прорычал, не дав и слова сказать подчиненному:       — Ты мне наскучил, жалкий сосуд. Проваливай с глаз долой!       Рука в белой перчатке схватила его за шею, и мужчина в удивлении распахнул глаз, когда чужие губы приблизились к нему.       Старик остановился у самых губ. Смешались дыхания. Было и холодно, и жарко от их разгоряченных щёк, покрытых холодным потом.       Что будет дальше? Сердце пропустило удар, паника накрыла с головой стрелка.       Но злодей пугающе широко раскрыл рот, словно пасть. Вырвалась из него удушающая тьма, начавшая ползать по лицу и телу глупца, решившего вечером потревожить его.Зигбар тут же дернулся, вырвался из крепкой хватки, и полетел с трона вниз.       Тьма окутывала, жгла, пыталась сорвать с него одежду. Оказавшись на мраморном полу, выругавшись, он тут же вскочил на ноги и бросился вон из зала, совершенно бестолково кинув на прощание, что сегодня победа за стариком. За его спиной раздались гневные изречения, которые он уже не разбирал, спеша подальше от этого места.       Когда Зигбар убежал достаточно глубоко в запутанные коридоры здания Организации, подальше от треклятого белого зала, только тогда он остановился, чтобы перевести дыхание. В голове перемешались мысли, лица и образы. Мягкие и пухлые губы паренька Зеанорта, когда он ходил под именем Браги. Бедра молодого Зеанорта, безумный оскал старика. Его лицо, что было так близко.       — А, надо было просто пойти играть в карты с Люксордом… — пробормотал устало он себе под нос.       Добравшись до первой попавшийся комнаты, он свалился на кровать, обнял себя за плечи и, грустно хмыкнув, сказал самому себе на прощание — спокойных снов, я же сам. Неплохо повеселился. Последняя мысль, что была в его голове, прежде чем всё пропало. Но радости никакой.       Поистине, скука — мертвая почва сердцу.