Скрежет

Жизнь катится по пизде и не будь это правдой, Нам Гю сейчас не стоял бы у клуба с сигаретой в зубах, и мыслями о переменах. Танос — это ураган, яркие неоновые вывески и громкая музыка. Танос — это запах подика, вурвеглазные ногти и насмешливая ухмылка. Танос — это смерть, чувство тошноты и ломка. Танос — это надоедливое «Нам Су», неудачная татуировка и крах. Но у каждой монеты есть вторая сторона. Су Бонг — это запах дождя, горький кофе и разговоры об истории до 5 утра. Су Бонг — это конец лета, беспорядок на кухне и заразительный смех. Су Бонг — это свет от единственного фонаря на тёмной улице. Су Бонг — это романтичный стих на обрывке листа из тетради. Су Бонг — это… Дом. Как бы не хотелось верить, но в жизни так бывает. Люди меняются. Иногда в лучшую сторону, иногда наоборот. Но в любом из случаев перемены будут болезненными. Рядом с Нам Гю всегда царил хаос по имени Чхве Су Бонг, что на деле являлся Таносом. Нам Гю видел, слышал и чувствовал всё, что происходило с лучшим другом, но понимание происходящего пришло слишком поздно. Теперь рядом не его Су, с которым можно валяться на кровати и слушать музыку, обсуждая все новости на свете. Рядом не тот, кто когда-то обрабатывал разбитые колени из-за неудачного трюка на качелях, о котором Нам Гю отзывался как о пустяке, ведь по его словам: «Пусть мне и 22, но руки то наверняка помнят». И рядом явно не тот, кто после звонка в 4 утра сорвался с постели и бежал несколько кварталов, дабы успокоить Нам Гю во время истерики. Рядом не Су Бонг. Рядом Танос вместе с компанией крайне неприятных для Нам Гю людей. Танос говорит громко, смеется над парнем которому кто то из компании поставил подножку, заигрывает с одной из девчонок которая вышла вместе с ними из клуба. Нам Гю тошнит. То ли от себя, то ли от вида происходящего и осознания, что Су Бонг теперь другой. «Хочется домой», — проскакивает мысль, но Нам Гю прекрасно понимает, что это не желание вернутся на территорию своей жилплощади. Это желание снова видеть старого Су Бонга которого он считал своим укрытием. Своим «Домом». Танос изредка погладывает на Нам Гю облокотившегося об стену круглосуточного, что нервно крутит кольца на пальцах. Его лица не видно, ведь волосы, пару часов назад аккуратно уложенные, теперь свисали водопадом прикрывая глаза и спадая на мелко трясущееся плечи. В одно мгновение Нам Гю охватывает понимание, что это всё, пора уходить, а ещё желательнее бежать куда-нибудь в темноту, где его не смогут найти. Мысль о дозе в купе с ещё одной мыслью о Таносе, искалеченный препаратами и алкоголем мозг Нам Гю, не вынесет. Блевать тянет нещадно, перед глазами тянутся и сверкают белые круги, а пальцы рук, нервно перебирающие кольца теперь переходят к терзанию предплечий, будто пытаясь раскрыть старые шрамы срытые татуировками. Нам Гю медленно начинает скатываться по стене, неприятно обдирая и так не особо скрытую одеждой спину, пока чьи-то руки не подхватывают его, слегка потряхивая. Через дымку темноты и ярких вспышек перед глазами лицо оппонента разглядеть становится труднее. Алкоголь даёт о себе знать лёгким головокружением и расплывчатостью картинки, но даже так фиолетовое пятно перед Нам Гю предоставляет понимание, что держит его именно Танос. Он что-то говорит своим друзьям, после чего начинается кипиш. Кто-то куда-то звонит, кажется вызывает такси, кто-то просто тихо переговаривается, но Гю плевать. Всё чего хотелось сейчас это оказаться дома на кровати в обнимку с Су Бонгом, смотреть ужастик 90-х годов иногда посмеиваясь и комментируя тупость сюжета. Хочется Су Бонга, а не Таноса. Хочется чёрные волосы с легка небрежной укладкой. Хочется тёплых пальцев зарытых в волосы.

Хочется хочется хочется

Но ничего из этого не будет. Остаётся только хотеть и вспоминать с чего всё началось. Су Бонг начал меняться медленно. Сначала увлечения, потом вкусы в одежде, затем сказка, что он наконец нашёл себе квартиру, и больше может не досаждать другу своим проживанием в его двушке. Непонятно откуда взявшие деньги. Начало реперской карьеры. На удивление Су действительно смог воплотить свою давнюю мечту в реальность. Сократились сообщения, звонки так тем более. Выявилось пристрастие к новым веществам которые хер где отыщешь. Поменялась манера речи и темы для обсуждения. Новый цвет волос. Яркий маникюр. Новые татуировки. И на конец новые друзья в компанию которых ни как не вписывается Нам Гю. Казалось на это и ушло по большей мере пару лет, но нет. Су Бонг смог стать другим человеком всего за год. Он стал Таносом, которого Нам Гю должен ненавидеть всей душой. Но он стал Таносом, который по каким-то несуществующим причинам всё ещё держал Нам Гю рядом, пусть теперь и на расстоянии вытянутой руки. И Гю был рад. Про него не забыли, пусть и забивали хер довольно часто. По словам Су, Нам Гю всё ещё оставался самым желанным гостям как и в его новой квартире, так и на концертах. Но ничего про личное пространство. Когда Бонг приглашал к себе, он принципиально держался от Нам Гю на расстояние метра. Когда же Нам сам излагал желание быть ближе, у новоиспеченного репера всегда находилась отмазка не подпускать его слишком близко. И Нам Гю обижался, дулся, психовал. С грохотом уходил или закрывался у себя в спальне. Нервничал и трясся так, как будто у него ломка. А ведь она реально была, но не от наркоты, а от Су. Парой месяцами ранее когда его вновь кинули в игнор, решил, что пора завязывать и с наркотиками, и с подобным отношением к себе, но ничего так и не изменилось. Количество наркоты в крови уменьшилось, Нам Гю даже встал на учёт у нарколога, что правда далось с трудом. И Нам Гю уж точно не знает что это за этап жизни когда ты слезаешь с одной тяжёлой дряни под названием героин и переходишь на не менее тяжёлую дрянь под названием антидепрессанты, которые по факт должны помогать, а не калечить, но работало как будто наоборот. Под герой тело пронизало чувство эйфории, было легко и плевать ему хотелось на то чем там сейчас занимается Су Бонг. Но под таблами было совершенно по другому. Было спокойно, но слишком тихо. Казалось в закрытом помещении, что стены давят и душат. На улице казалось, что отовсюду пялятся, даже когда людей по близости совсем и не было. Но так было в начале, пока лечащий псих не сменил таблы. Сейчас на смену духоте и паранойе пришла лишь усталость и лёгкое чувство тревоги от которого почти всегда дрожали руки. Но кое-что осталось действительно неизменным, и этим оказался как не удивительно Танос. Он изредка таскал Нам Гю с собой в клубы или на студию, где долго, очень долго рассказывал о новых треках. Иногда писал, спрашивая как дела, а после переводил весь диалог на себя, будто Нам Гю жизненно необходимо знать какую классную девчонку он себе откапал в клубе, или сколько денег он потратил на новые шмотки. И ведь Гю слушал. Впитывал информацию как губка и молился только об одном, чтобы Су надоело печатать и он наконец переключился на звонок, дабы можно было в действительно слышать его голос из трубки, а не видеть бездушные сообщения в чате. Сказать что Нам Гю скучал означало ничего не сказать. Он готов был руки себе прогрызть когда Танос не отвечал больше пары дней. Он парился, злился даже не понятно на кого. Постоянно крутил в голове мысль: «Вот он — день когда меня наконец кинули». А после получая ответ на весящее несколько дней в игноре сообщение, радовался и скакал по комнате как ребёнок. И сейчас, уже спустя столько лет наконец было понятно, что всё это время Нам Гю был зависим от двух вещей: от веществ и Су Бонга. И если с первой зависимостью было по большей мере покончено, то вторая практически сводила с ума и тянула на дно. Словно медленный яд, что поражал все органы мучительно долго, отравляя мозг и лёгкие первым делом, ибо как ещё объяснить, что при виде Таноса у Нам Гю буквально исчезала возможность нормально дышать и говорить. Не чувствуя под ногами никакой опоры, Нам Гю лишь сильнее сжал руки на чёрной рубашке Таноса, будто излагая желанием разорвать её в клочья, дотронуться до светлой кожи, почувствовать кончиками пальцев биение чужого сердца, окунуться в чужую кровь, пустить надрез вдоль груди и со всей силы сжать орган, что так отчаянно продолжает фильтровать кровь и наконец вырвать этот алый кусок мышц, который, даже будучи в чужих руках, не перестанет биться. Хочется видеть боль и отчаяние в небесных глазах, что в последний момент жизни будут смотреть, как и раньше — в самую душу. Но ничего не выйдет так просто, по этому Нам Гю лишь остаётся сжимать в руках шёлковую ткань чужой рубашки, стыдливо пряча слёзы и вой, что мог бы лишить голоса за несколько минут. В таком положении даже становится чуть спокойнее, но не менее больно. А когда глаза наконец закрываются погружая разум в темноту, тело и вовсе обмякает куском плоти в чужих руках. Хочется верить, что завтра не настанет… А может хотеться проснуться и удивить пронзающий светлый взгляд, что будет вызывать трепет в сердце и порхание бабочек в животе. Но ничего из этого не будет. Останется лишь комната со старым ремонтом, скрипучая кровать и одиночество, которое утолить сможет лишь алая кровь, стекающая по чужому запястью, и медленно уходящее дыхание когда-то родного человека.