Очищение

Лазурные волны, больше напоминающие шелковые полотна, ласкают берег, рассыпаясь мириадами бриллиантовых искр под лучами заходящего солнца. Горизонт смешивает багряные, золотые и лиловые оттенки в прощальном поцелуе дня. Соленый ветер, опьяняющий и свежий, несет с собой шепот далеких странствий и зов неизведанных глубин. Море дышит, живет, пульсирует, словно сердце земли, напоминая о бесконечности и величии природы. Беспокойно покачивающиеся и разбивающиеся друг о друга волны шумели, приятно наполняя слишком тихий мир хоть какими-то звуками. Впрочем, спокойную симфонию моря ломали фальшивые ноты трескающегося вдалеке огня. Лололошка даже представить не мог, откуда в брошенном и полностью пустом Архее были то тут, то там раскиданы влажные мечты пиромана, как бы иронично это ни звучало. Неужто слишком яркое солнце сжигало не только незащищенную кожу, но и материалы зданий, которые не были подготовлены к такой погоде? Факт того, что жители Архея до самого своего конца так и не смогли узнать, что такое солнце, удручал. Неужели они и вправду никогда не ощущали эти трепетно согревающие своим ласковым прикосновением лучи, разливающиеся по земле янтарным мёдом? Не ощущали эту нить тепла, сотканную в ковёр нежности, укрывающий мир от холода и тоски? Лололошка невольно вспомнил Ашру и то, как сильно она радовалась ощущению разгорячённой от солнца кожи. После холодной тьмы Поэны контраст с приветливой тёплой Эрессией действительно воспринимался намного острее. Пальцы мироходца сжали слегка нагретый металл заборчика на пирсе, чувствуя обретённое всего на пару мгновений спокойствие в душе. Теперь Лололошка понимал ее как никогда прежде. Наконец-то его ощущения больше не были притуплены нелепым и чертовски неудобным скафандром. Было приятно наконец-то лицезреть мир во всей его поникшей красоте своими собственными глазами, а не через тонированное стекло шлема. Приятно иметь возможность вздохнуть полной грудью и почувствовать лёгкий бриз, в котором слышна ода вечному странствию, воплощённая в солёной симфонии йода и водорослей. Даже отголоски гари не слишком портили ощущения, что угодно намного лучше, чем бесконечно стоящий перед носом запах резины. Печально только то, что за такую благодать пришлось заплатить большую цену. Лололошка слегка покосился на стоящего на некотором отдалении Тадмавриэля, который не обращал на мироходца никакого внимания, предпочитая рассматривать беспокойные волны снизу. Кто бы мог подумать, что именно он тот самый сумасшедший эльф, который предупреждал всех о конце времени и единственный подготовившийся к этому кошмару. Хотя ладно, стоит признать, что Лоло допускал подобные мысли. Тадмавриэль ведь эльф? Эльф. Сумасшедший? О, еще как. Гений? Ну, когда-то был. Но то, что он решил предупредить остальных об опасности? Нонсенс. Со стороны Отца послышался глухой смешок. Лололошка закатил глаза. Раздражает. Во времена своего путешествия в Архей на пару с Джоном ему уже удалось лично познать все прелести «очищения». Стоит ли вообще говорить о том, что никакого восторга от этого события испытать не получилось? Лололошка до сих пор помнил эти ощущения. Как обжигающее облако магии окутывает его тело, грубо вздергивая в воздух. Как его суставы с характерным хрустом выворачиваются в неправильную сторону. Как кости трещат и трескаются в некоторых местах, грозясь окончательно сломаться всего лишь от малейшего воздействия на них. Это была просто адская боль, которую приходилось терпеть сквозь стиснутые зубы во благо светлого будущего Архея. Ну, по крайней мере так думал Лоло тогда. Сейчас он понимал — это было бесполезно. Но жизнь та еще шутница, а еще, по всей видимости, ненавидит Лололошку. Иначе как по-другому можно объяснить то, насколько сильно судьба, если у нее, конечно, есть какое-нибудь физическое обличие, так сильно любила смотреть за его страданиями? Сначала ему приходилось проводить всё своё время в обнимку с анти-скинтом, чувствуя, как его влияние медленно вклинивается в тело, проникает под кожу, вгрызается в мышцы и растекается по костям. Потом стало хуже, пришлось с этой дрянью скакать по мирам. Но это ещё ничего, отголоски воспитаний из Поэны время от времени давали о себе знать, напоминая о подобном опыте в прошлом. Не в первой, как говорится. Стало совсем плохо, когда пришлось со скинтонитом отправиться в другую ветку. Вот тогда Лололошка наконец-то понял, что же это такое анти-скинт на самом деле. Тело слегка дёрнулось. Неприятно. На задворках памяти непроизвольно всплыло горестно-сладкое воспоминание из реальности Джона. Когда Дилан и Ричард в полной мере осознали, что Лололошка совершенно ничего не знает о субкультуре их мира, они взяли на себя ответственность провести своего друга через этот тернистый путь. Боже, сколько же вечеров совместного просмотра кино они устраивали, во сколько игр переиграли, сколько комиксов перечитали. Кажется, Лололошка был в шаге от того, чтобы стать полноценным гиком. Все изученные произведения смешались в одну визуальную кашу, но он все равно помнил историю о каком-то всесильном супергерое, единственной слабостью которого был криптонит. Название въелось в мозг только из-за созвучности с уже знакомым минералом. Лололошка знал, что Тадмавриэль смог выжить даже в условиях повсеместного апокалипсиса. В конце концов он был бессмертен. Относительно. И тем не менее ему не нужен был этот мерзкий скафандр для того, чтобы исправно существовать в конце времени (Зарождался вполне себе резонный вопрос, а зачем тогда вообще было создавать скафандры? Но Тадмавриэль всегда только загадочно хмыкал и переводил тему. Бесит). Как оказалось, при «очищении» с помощью заражённого скинта на пару с ним внутри тела начинал также прорастать и скинтонит. Это был давно известный факт, Лололошка смутно припоминал, как из убитых туш заражённых животных время от времени выпадали осколки анти-скинта, но у него никогда не было особо времени для того, чтобы всерьёз задуматься над причинно-следственной связью. Как итог, теперь Лололошка очищен. Снова. Только вот почему-то вместо благодати он чувствовал себя как никогда грязным. Изначально, после встречи с Тадмавриэлем в этой мёртвой ветке и после того, как они заключили небольшое «соглашение» и начали работать вместе, Лололошка наотрез отказывался от такого способа борьбы с концентрированным временем. Слушал насмешки эльфа по поводу скафандра и общей беспомощности, но предпочитал просто выбрать путь игнорирования. Пускай дальше тешит своё самолюбие этими беззубыми колкостями, Лоло давно привык держать рот на замке и молчать, если того требует ситуация. Хотя слышать от Тадмавриэля слова вроде «Этот костюм совсем не подчёркивает твои бёдра» или «Не думаешь, что стоило бы очертить талию?» было странно и тревожно. С каких пор он вообще выдавал что-то такое? Очередная попытка выбить Лололошку из колеи? Не дождётся. Потом произошёл неприятный инцидент. Очень, очень далеко от бункера его костюм сломался. Он уже даже и не помнит, в чём была причина поломки, паника вытеснила любые рациональные мысли. Сейчас, задумываясь об этом снова, Лололошка непроизвольно начинает коситься на Тадмавриэля. А не его ли это рук дело? Впрочем, какая уже разница? Тогда он почувствовал в полной мере. Лоло, конечно, намного раньше пришлось прогнать через себя ощущения всеобъемлющего конца. В те времена, когда он только-только оказался в злосчастном бункере и неподготовленный вышел наружу. Стоило механическим дверям с титановой обшивкой открыться, эта пара секунд показались настоящим пребыванием в самом эпицентре ада. Лололошка тут же шмыгнул обратно в безопасную зону, потратив ещё немало времени на то, чтобы просто прийти в себя. Но в том-то и дело — пытка длилась какие-то жалкие несколько мгновений. А в тех условиях ему пришлось раз за разом испытывать этот спектр всего и сразу, пока он пытался доползти до бункера. Сколько времени на это ушло? Несколько часов? День? Неделя? Каждая клетка тела взвыла в унисон, унося разум далеко за пределы досягаемости. Мир сузился до точки, в которой пульсировала лишь эта адская агония, выжигающая всё на своём пути. Он чувствовал, как кости плавятся, превращаясь в кипящий свинец, а мускулы рвутся, подобно старым канатам под весом невыносимой ноши. В тот день Лололошка впервые подумал, что предпочел бы умереть. Он всегда, всегда тянулся к жизни и отказался отчаиваться даже в самых безвыходных ситуациях. Чёрт, да даже его будущее «я» в лице Междумирца осмелилось нарушить фундаментальные законы вселенной только ради того, чтобы выжить! Тогда Лололошка, наверное, совсем отчаялся. По возвращению в бункер он дрожал как осиновый лист и одними только губами умолял о том, чтобы избавиться от этого фантомного ощущения боли. Тогда-то Тадмавриэль и воспользовался моментом. Впрочем, везде стоит искать плюсы. Во-первых, ему действительно больше не приходится натягивать этот ужасный костюм. Оранжевый ему не к лицу. Ты уж прости, Джон. Во-вторых, организация перестала донимать его с отвязкой. Поняли, что больше нет ни единого резона идти на такой радикальный шаг. Ну и в-третьих, теперь Лололошка хотя бы ненадолго мог себя обмануть. Он мог выйти далеко в лес и просто представить, что всё в порядке. Что ничего не произошло. Сейчас он соберёт все нужные ресурсы и вернётся в безопасное место к своим друзьям. Плевать, к каким из. – Скучные у тебя мысли. Слишком много беспокоишься о других. – Тадмавриэль разрушил настоявшуюся тишину. Они часто не разговаривали. Просто находились в компании друг друга. Это не было каким-то комфортным времяпровождением, просто единственный возможный контакт с другим живым существом. Сколько бы оба не пытались отрицать эту мысль — никто из них не предпочитал коротать свои дни в полном одиночестве, им нужен был хотя бы кто-то. Лололошка  закатил глаза. О, ну конечно. Тадмавриэль ведь слышит его мысли. Сдержав себя от того, чтобы демонстративно цокнуть языком, он попытался очистить разум. Хотелось хотя бы ненадолго отключить мозг и просто забыться. Лoлo тяжело вздохнул, не поворачивая своей головы в сторону собеседника. Горло неприятно саднило. Изначально он говорил много, просто проговаривал все свои мысли вслух, чтобы не сойти с ума от всепоглощающей тишины. А потом появился Тадмавриэль. С ним говорить не хотелось. Поэтому Лололошка замолчал. Как в старые добрые времена. – И ты совсем не сожалеешь? – Свой собственный голос показался каким-то странно бесцветным и пустым. Лоло сглотнул. Это приключение сильно подкосило его. Если тогда, во времена, когда он вернулся из реальности Джона, Лололошке сказали, что он сильно изменился, то что будет теперь? Его друзьям точно понравятся такие изменения? – Нет. – Тадмавриэлю даже не нужно было думать над своим ответом. Он никогда не жалел о принятых им решениях. Его самоуверенная натура не позволяла усомниться в себе даже на одну жалкую секунду. Мироходец покачал головой. На что он вообще рассчитывал? Как был мудаком, так и остался. Лололошка правда был готов дать Тадмавриэлю второй шанс. Тогда, до смерти Невера. Если Эграсса — его дорогой милый друг — до самого конца верил в своего отца, то, может быть, всё не так уж и безнадёжно? Лоло тоже искренне хотел верить в то, что беспросветно плохих людей не существует, что просто на некоторых взвалилась слишком большая ноша, под грузом которой они сломались, и если помочь, то они в состоянии восстановиться. Но вот перед Лололошкой наглядный пример, что подобного рода философия в этом мире не действует. Однажды Джон сказал ему: «Доброта, которую мы видим в других людях, лишь отражение нашей собственной, а ты, Лололошка, слишком приторно добрый. Еще немного, и у меня от такой сладости появится кариес, фу! Я бы на твоем месте подумал над этими словами. Ну, если тебе, конечно, есть чем думать». Может быть, он и грубиян, но говорил правильные вещи. Взгляд Лололошки потускнел, когда он перестал вглядываться в блики на водной глади, уходя глубоко в свои мысли. А почему он так отчаянно цепляется за мысль о том, что плохих личностей не существует? Пытается убедить сам себя, отрицая свою ипостась Междумирца? Он скучал, безмерно скучал. По друзьям и знакомым, которых уже нет в живых. По тем, кого он больше никогда не увидит. Скучал по тем, кого даже не помнит. Если бы он только действительно был таким, каким его видят люди, то... – Хватит. – Грубый сухой тон Тадмавриэля выдернул Лололошку из его мыслей. Теперь Отец внимательно всматривался в стоящую сбоку от себя фигуру. Лоло стоял на нетвёрдых ногах, словно выжатый лимон, из которого выцедили последние капли надежды. Плечи его поникли, как крылья подстреленной птицы, неспособной больше взмыть в небеса. Глаза — фиолетовые, два тусклых уголька, в которых когда-то плясали озорные чёртики, в которых трескался в былые времена живой огонь, ныне хранили лишь пепел угасших мечтаний. Искусанные вдоль и поперёк губы скривились в гримасе. Тадмавриэлю нравился такой вид Лололошки. Жалкий, отчаянный. В его воспоминаниях он был другой. Уверенный и целеустремлённый. Теперь от былого образа прославленного воина не осталось и следа. Внутренний голос в голове навязчиво шептал: «Теперь я – его хозяин, его палач, его бог». Тадмавриэль ловил себя на мысли, что представляет, как Лололошка, сломленный и покорный, склонялся перед ним на коленях, принимая его волю как свою собственную. «Боль – это наслаждение», - твердили бы его дрожащие уста, словно заученный стих, превращаясь в орудие чужих, извращённых желаний. Он чувствовал, как навязчивое чувство похоти, словно червь, гложет его изнутри, подталкивая к наслаждению. Но в таком деле нельзя спешить, нет. Тадмавриэль готов выжидать. Лололошка вздохнул. – А ты не копайся в моей голове. Тадмавриэль, слушая чужие мысли, с каждым разом только сильнее убеждался в том, как же легко будет манипулировать Лололошкой. Он узнал достаточно его болевых точек, знал о его далеко не самой высокой самооценке и постоянно пожирающем чувстве вины. О, Отец собирался использовать всё это против Первого. – Не могу, ты слишком громко думаешь. Внезапно Тадмавриэль оказался слишком близко. Его размеренно вздымающаяся грудь соприкасалась со спиной Лололошки, жилистые руки легли на ржавый заборчик пирса по обе стороны от зажатого в западне тела, образуя своеобразный кокон. Лоло старался держать своё напускное спокойствие, лишь слегка повернув голову назад, словно проверяя, а не было ли это ощущение чужого тела только иллюзией измотанного разума? Но нет, горячее дыхание где-то рядом с макушкой ощущалось слишком реальным. В последнее время он вообще постоянно сомневался в том, что видел. Начиная от образа Джона, который оказался обычной проекцией его собственного сознания, заканчивая бесследно пропадающими вещами, в существовании которых Лололошка переставал быть уверенным. А был ли тот сундук на пути к вышке? А был ли белый скафандр среди всех остальных цветов? А всегда ли был закрыт проход к системе выключения блоков питания электричества и воды? Правда, кто бы мог подумать, что виновником зародившейся паранойи будет один наглый эльф, который всё это время копошился за стенами и просто наблюдал. До чего же криповый тип. – Ты очень жалостливый, Лололошка. Ты не должен скучать по ним. Внутри тебя есть что-то куда большее. У тебя огромный потенциал. – Тадмавриэль без капли стеснения вжимался в тело перед собой, как скала к берегу, неотвратимо и мощно. Его дыхание опалило те немногие открытые участки шеи, словно языки пламени, вызывая дрожь и головокружение. Лололошка мог чувствовать его присутствие каждой клеткой своего тела, как будто он врос в него, стал его неотъемлемой частью. Тадмавриэль был везде. Внутри – в его голове, в его мыслях. Снаружи – слишком близко, слишком интимно. Всё это и вправду кружило голову. Лоло не знал, как ему стоит реагировать. Он даже не до конца понимал, что ощущает. Мысли сбились в один неразборчивый комок из обрывков. Сухие губы коснулись слегка заостренного уха. Голос звучал хрипло и властно, как раскаты грома, проникая в самую душу. В этот момент время остановилось, мир вокруг перестал существовать, сконцентрировавшись в одной единственной конкретной точке. – Мне нравится находиться в тебе. Разве ты этого не чувствуешь? Мы идеально сошлись. Как два смежных кусочка пазла. – Тадмавриэль томно выдохнул, чувствуя, как бурлит его кровь Он мог лгать себе сколько угодно, но его тянуло к этому непутёвому мироходцу. Его разум – это склеп, где похоронены запретные желания, а надгробие – лицемерная маска безразличия. Каждый взгляд, брошенный украдкой, словно воровской ощуп, оставляет на бледной шрамированной коже призрачный след – отпечаток похоти, замаскированный под абсолютную незаинтересованность. Он – паук, плетущий сеть из едких похабных комплиментов, брошенных как бы в шутку, и «случайных» касаний. Его яд – сдерживаемое вожделение, готовое в любой момент прорваться сквозь тонкую пелену приличий. Мысли Тадмавриэля после появления Лололошки под боком стали больше походить на грязные ручьи, стекающие в темную бездну одержимости. Он видит объект своей страсти в кривом зеркале собственных фантазий, где реальность искажена до неузнаваемости, а согласие – лишь вопрос времени и тщательно спланированной манипуляции. Он был бомбой замедленного действия, с опасно тикающим механизмом похоти, ждущей своего часа, когда все его усилия по сдерживанию себя рухнут под напором животного инстинкта. Каждый резкий жест от Лололошки, каждый его раздражённый взгляд, брошенный в сторону своего сожителя, зажигал огонь, который нельзя потушить. Тадмавриэль представлял, как истерзанная невесть чем кожа трепещет под его прикосновениями, как искусанные губы благоговенно шепчут его имя, как податливое тело изгибается в его объятиях. Его мысли были как лабиринт, где каждая тропинка вела к нему. К Лололошке. К его Лололошке. Тадмавриэль не чувствовал такого животного влечения к кому-то с тех пор, как умерла Тейра, как он перестал гнаться за кровью первой матери, как перестал грезить о распространении своей собственной религии. Этот мироходец смог зажечь давно тлеющей огонек в его душе. Он – как заноза под ногтем, сладко-болезненная, невыносимая. В сознании – чистый лист, но взгляд скользит к нему, как мотылек на пламя. Отрицание – лишь жалкая ширма, за которой бушует ураган. Это как смотреть на запретный плод, сочный и манящий, зная, что вкусив его, обречешь себя на вечные муки. Лололошка – это искушение, воплощенное в человеческой форме, шепчущее о наслаждениях, о которых боишься даже мечтать. Мысли о нём – липкая паутина, опутывающая разум, сковывающая волю. Хочется бежать, спрятаться, вырвать его из сердца с корнем, но ноги словно приросли к земле. Может быть, пора перестать прятать эти мысли внутри своего извращённого разума. Наплевать на самолично выстроенные стены между ними, схватить, сжать, овладеть. Тадмавриэль готов признать: он мечтает прикоснуться так, чтобы чужое тело дрожало от вожделения, сказать такие слова, которые заставят густо покраснеть и отвернуть голову. В сознании Отца поселился не просто образ, а навязчивая идея, прихоть, болезненная фиксация. Она жгла его изнутри, как раскалённое клеймо. Сквозь призму одержимости каждое их взаимодействие превращалось в эротический ритуал, в приглашение к запретному. Он видел его спящим, обнажённым, извивающейся в экстазе, хотя в реальности Лололошка мог просто заряжать свой револьвер. Его фантазии были полны кощунственных деталей, извращённых поз, шёпота, который доселе никогда не был произнесён. Тадмавриэль купался в этом грязном потоке, захлёбывался им, не в силах выбраться. Собственный разум кричал от нетерпения, представляя, как его руки скользят по телу, как некогда стальная воля ломается под натиском его желания. Тадмавриэль препарировал его тело, разрывал на части его личность, превращая его в безличностный безмозглый объект, в куклу для своих похотливых игр. В его воображении Лололошка стонал от удовольствия, молил о большем, хотя он знал, что это лишь плод его больного воображения. Закатное солнце скрылось за горизонтом и сумерки окутали этот мир. Лунный свет расцветал на небе, позволяя не теряться в образовавшейся темноте. Лололошка неопределённо фыркнул, разворачиваясь лицом к Тадмавриэлю и откидываясь назад к заборчику, образуя какое-никакое расстояние между ранее прижатыми вплотную телами. – Как банально. Сразу видно, что ты старой закалки. Твои речи только раздражают. – Его глаза незаинтересованно сверкнули, всего на секунду встретившись с испепеляющими фиолетовыми огоньками. – Да, обязательно скажи мне это ещё раз, когда будешь искать тепла в моих объятиях по ночам. – Отец почти в победоносной манере хмыкнул, чувствуя, как удовлетворение разливается по его костям. Лоло на это заявление слегка сощурил глаза, напрягаясь. – Может быть, я просто представляю на месте тебя кого-то другого. Даже под дулом пистолета он бы никогда и никому не признался в том, что действительно делит одну постель с Тадмавриэлем. Это было не как в тех сопливых романах, о которых ему рассказывала Окетра в Мисре, жалуясь, что такого в жизни не бывает, когда двум героям приходится спать на одной кровати и это сближает их. Нет, если того требует ситуация, Лололошка хоть на сырой земле уснет. Но он сам в одну из ночей лёг вместе с эльфом, и это осознание убивало его гордость. Или, по крайней мере, то, что от нее осталось. Если бы кто спросил его зачем, Лоло не ответил бы. Сам не знал. Последние пару месяцев он ощущал себя как в бреду, будто бы он заядлый пьяница, ни на секунду не расстающийся со своей бутылкой. Эмоциональное напряжение, словно ядовитый плющ, обволакивало разум, лишая его свежего воздуха и света. Лололошка чувствовал себя зрителем в театре абсурда, где он сам играл главную роль, не понимая ни сценария, ни смысла происходящего. Иногда ему казалось, что он наблюдает за собой и своей жизнью от третьего лица. Хуже всего только то, что это повторилось. А потом еще. И еще. Иногда Лололошка и вправду закрывал глаза и представлял кого-нибудь другого на месте Тадмавриэля. А иногда уставал от лжи и просто мирился с действительностью, подмечая только то, что у эльфа сильные руки. Лололошка откинул свою голову назад, слегка сгибаясь в пояснице. Мир в его глазах в буквальном смысле перевернулся, и в этом был какой-то особенный детский шарм. Взгляд блуждал по стремительно меняющемуся пейзажу. И все-таки это странно. Время закончилось, оно больше не может идти ни вперёд, ни назад, но погода и положение небесных тел продолжали меняться. Не то чтобы Лоло жаловался, если бы в Архее вообще ничего не менялось и он застрял в этом мире «на паузе», было бы намного хуже. Боже, да он бы в таком случае точно сошёл с ума. Тадмавриэль не мог отвести своего взгляда от бледной обнаженной колонны шеи мироходца, так отчаянно зазывавшей его к себе поближе. Он смотрел на шею жертвы как голодный зверь на добычу, каждый мускул его тела напряжен до предела. Клетчатый шарф слегка съехал, предоставляя лучший обзор. Поддавшись внутреннему порыву, он наклонился, зубами впиваясь в плоть. Этот укус не был сексуальным, он был животным, сжимая участок кожи даже когда со стороны Лололошки послышалось сдавленное шипение. Вкус крови, солоноватый и терпкий, опьянял, разжигая голод, который невозможно утолить. Удовольствие не продлилось слишком долго. Кулак грубо встретился с челюстью Тадмавриэля, заставляя того отступить на пару шагов назад. Он схватился за ушибленное место, довольно улыбаясь. – Ты совсем с ума сошел?! – Лололошка крикнул, медленными шагами уходя от эльфа и также придерживая повреждённый участок. Тадмавриэль только ехидно хихикнул пару раз. – Псих. – Напоследок бросив беззубое оскорбление, Лоло развернулся и ушел в направлении противоположном от бункера. Ничего-ничего. Он все равно вернётся. Ему больше некуда идти.