Маэль

Сейчас

      Он проснулся в своей кровати. Он проснулся в своей кровати. Он проснулся в своей кровати. Он проснулся в своей кровати. Он проснулся... Он проснулся у них дома. Они опять его забрали. Нашли и забрали к себе. Опять. Он опять вернулся к своей роли послушнего мальчика. Он опять их послушный мальчик. Они любят его, играют с ним, кормят, одевают, разрешают ходить на работу и общаться с Кристерсом. На счёт последнего Маэль был не уверен, возможно, Макс запретит Кристерсу общаться с ним после его побега, от греха подальше. Вдруг его импульсивный друг захочет повторить его подвиг и так же убежит на свободу.       Он лежал на кровати, только в одном подгузнике укрытый теплым пледом, глядя в потолок, и внутри него не было ни одного слова, которое можно было бы назвать мыслью. Там не было планов, не было решений, не было даже вопросов. Существовала только тяжелая, липкая масса ощущений, которые сталкивались друг с другом, как обломки после взрыва. Он не понимал, что именно чувствует. Ему казалось, что все чувства сразу существуют в нем, но ни одно не имеет формы. Это было похоже на огромный узел внутри груди, который невозможно распутать, потому что у него нет ни начала, ни конца. Узел, который мешал свободно дышать. Он пытался поймать хоть что-то одно: боль, страх, тоску, злость, пустоту, но его емоции ускользали, растворялись, переплетались, и от этого становилось только тяжелее, потому что когда не можешь назвать боль болью, она становится сильнее.       Внутри него сталкивались две сущности: одна кричала, что так больше нельзя, что это невыносимо, что нужно что-то сделать, изменить, сбежать, закричать, разрушить, а другая лежала неподвижно, как камень на дне моря, и шептала, что любые движения бессмысленны, что каждое усилие только усиливает боль, что проще не чувствовать, не думать, не существовать в этих ощущениях. Эти две части разрывали его изнутри, как если бы его душу тянули в разные стороны, и он не знал, какая из них настоящая.       Маэль чувствовал, как в груди нарастает тяжесть, словно кто-то медленно насыпает туда песок, зерно за зерном, и чем больше он пытается дышать, тем сильнее эта тяжесть давит на сердце. В нем жила тревога, не имеющая формы, не имеющая причины, не имеющая имени. Просто ощущение, что внутри что-то не так, что само существование стало неправильным, болезненным, невыносимым. Эта тревога то вспыхивала острым жаром, то превращалась в ледяной комок, который замораживал каждое движение мысли. Его разрывало между желанием исчезнуть и страхом исчезновения, между жаждой покоя и ужасом перед тишиной, между потребностью в ощущениях и желанием не чувствовать ничего. И чем дольше он оставался в этом состоянии, тем больше понимал, что не понимает вообще ничего.       В нем поднималась волна злости, на себя, на них, на мир. Она была глухой, тяжелой, вязкой, как черная смола. Эта волна не была направлена ни на кого и ни на что конкретное, но заполняла его полностью, вытесняя все остальное. В этой злости было ощущение, что весь мир внутри него не на своем месте, что каждая частица его существа противится самой идее быть таким, каким он есть сейчас. И тут же эта злость сменялась усталостью: глубокой, всепоглощающей, такой, от которой даже злиться не хочется, потому что злость тоже требует сил. Тогда внутри него оставалась только пустая, глухая тяжесть, похожая на серый туман, в котором тонут все чувства, все попытки что-то осознать, все слабые искры надежды.       Потом парня накрыла тоска. Не о чем-то конкретном, не по чему-то утраченному, а просто как состояние, как фон, как воздух, которым он дышал. Эта тоска была тягучей, медленной, она растекалась по нему, как холод, и сжимала грудь так, что становилось трудно дышать. Он чувствовал себя разбитым на множество осколков, каждый из которых нес в себе свое отдельное чувство, и эти осколки не складывались в целое, не образовывали ни образа, ни смысла. В нем было слишком много всего и одновременно небыло ничего. Он хотел понять себя, но каждый раз, когда пытался заглянуть внутрь, видел только хаос.       Потом появилосьстранное, почти болезненное желание тишины. Чтобы все эти голоса, все эти волны, все это давление наконец остановились. Чтобы внутри стало пусто и спокойно, как в комнате без окон и дверей, где нет ни света, ни тьмы, ни звуков, ни времени. Но вместе с этим желанием возникал страх: а что если эта тишина окажется окончательной? Что если за ней уже не будет ничего? Этот страх тут же смешивался с усталостью, и он переставал понимать, чего хочет сильнее — чтобы все закончилось или чтобы это как-то изменилось.       Внутри него жила постоянная борьба между надеждой и отчаянием, хотя он не мог сказать, на что именно надеется и от чего именно отчаивается. Эти два состояния переплетались, как две нити, и ни одну из них нельзя было вытащить, не разрушив все остальное.       Чем дольше он лежал, тем сильнее осознавал, что не понимает, как жить дальше, потому что не понимает, что с ним происходит сейчас. Его эмоции не подчинялись логике, не имели структуры, не складывались в объяснимую картину. Это был поток, у которого нет берегов, нет направления, нет конца. Он чувствовал себя пленником собственных ощущений, человеком, запертым внутри себя без ключа, без карты, без света.       И в этой замкнутой, тесной вселенной его внутреннего мира не было ни ответа, ни выхода, только непрерывное движение эмоций, их столкновение, их борьба, их тяжелое, изматывающее существование. Он не знал, что делать дальше. Он не знал, кем он является внутри этих чувств. Онзнал только одно: он чувствует слишком много и одновременно не понимает ни одного из этих чувств до конца. — Проснулся? – Его волосы чуть дрогнули под теплом чужих пальцев. Прикосновение было таким лёгким. Ладонь скользнула по голове медленно,бережно, будто боялась нарушить хрупкое равновесие его мыслей.–Как думаешь, мне нужно поменять тебе подгузник сейчас или после завтракк, ммм?       Маэль не хотел отвечать. Он не хотел разговаривать с Пером сейчас. Он боялся. Боялся, что тот опять не совладает своими эмоциями, как в день его побега, и на Маэля опять обрушится негодование мужчины. С Эстебаном было проще, он был нежнее, добрее, всегда думал о комфорте парня, в то время как Пьер был более требовательный и иногда, в большинстве случаях, его желание были высше нежели комфорт и желания Эстебана и Маэля. Маэль всегда знал в каком положении он в их семье, он согласился на их правила, так как в будущем он получил бы выгоду, он не понимал почему Эстебан закрывал глаза на явные ред флаги своего мужа. — Не хочешь говорить, да? Ну и ладно, я тоже не особо хочу слушать твое вечное нытье. – толстый резиновый предмет насильно был всунут Маэлю в рот. Соска. Побольше той, которая была вчера, но Маэль не жаловался, он инстинктивно принялся сосать ее. Где-то в глубине души он скучал за своей соской. Первое время, после побега, он сосал чупа-чупсы чтобы уснуть.– Вот так вот лучше.       Парень повернул голову и начал тупо пялиться в стену. Маэль не хотел смотреть на самодовольное лицо Пьера, он знал, что мужчина улыбается, он мог чувствовать радость исходящую от мужчины.       И Пьер был рад. Разлука длинной в год убивала его изнутри. Иногда разлука оборачивалась тоской,тяжёлой, липкой, бесконечной. Она медленно растекалась внутри, заполняя всё пространство мыслей и чувств. От неё невозможно было спрятаться: она жила в дыхании, в тишине, в каждом мгновении, когда нечем было заполнить пустоту. Он ощущал, как тоска медленно разъедает его изнутри, лишая сил, лишая ясности, лишая уверенности в том, что он вообще способен ещё когда-нибудь чувствовать иначе. Пьеру было очень плохо в моральном плане, от побега Маэля, от мучений Эстебана.       Были дни, когда боль становилась настолько сильной, что ему казалось, будто он не выдержит её ещё ни секунды. Он не хотел возвращаться в домой. Не хотел видеть пустой дом и сидящего в одиночестве на кухне мужа. Они не раз обсуждали причины побега, обсуждали вдвоем, обсуждали с Кристерсом и психологом, но никто не мог дать им ответ почему так произошло. Они должны были найти Маэля, поговорить с ним. Но видимо Маэль не хотел разговаривать. Он даже не оставил ни одной записки, он просто ушел.       Пьер винил самого себя. Он понимал, что он иногда давил на парня, но почему тот не остановил его? Он всегда мог остановить игру, всегда мог начать разговаривать и обсуждать проблемы, но видимо он не хотел.       Теперь их мальчик дома, с ними, осталось только узнать почему он сбежал и все наладится. Они опять будут втроём. И все будет как раньше. По крайне мере он надеялся. Его муж, да и он сам, прикипели к этому двадцатилетнему мальчишке, он так легко им отдался вначале их отношений, так хорошо принимал их правила и устои жизни, что никто бы в жизни не мог подумать, что однажды этот наглец сбежит. Кстати на счёт наглеца, пора бы спускаться на кухню, Эстебан наверняка заждался.       Оказавшись на руках у Пьера, Маэль прижался к мужчине, сам от себя этого не ожидая, вдохнул давно забытый запах парфюмов, которые они с Эстебаном выбирала Пьеру в качестве подарка на прошлое Рождество. Он дома. С ними. Воспоминания нахлынули на него новой волной, он пытался заглушить их, зажмуривал глаза и мысленно отганял картинки с прошлой жизни прочь. Но не смотря на все усилия одна за одной до боли знакомые ситуации всплывали у него в голове. Слезы полились из его глаз, его лоб был чуть нахмурен, губы дрожали,ресницы слиплись, дыхание было неровным, прерывистым, и в этом дыхании слышалась усталость. Он устал. Устал бежать, прятаться. Устал был доступным и удобным. Он запутался кто он. Казалось, он слишком долго играет в эту игру, что уже начал терять самого себя. Но была ли личность до всей этой истории с Эстебаном и Пьером? Маэль не знал. — Эй, что произошло? Иди к папочке на руки и все ему расскажи.       Голос, до боли знакомый голос приник в его мысли заставляя вернутся в реальность, а потом были объятия, теплые, домашние, со вкусом мяты в перемешку с тихим успокаивающим голосом. Эстебан. Его милый и до боли нежный Эстебан обнимал его и шептал те слова. Тепло его рук проникали во внутрь парня заполняя его каждую клеточку теплом. Тем самым теплом, за которым он скучал этот год, за которым он плакал ночами и в котором так сильно нуждался все это время.