Память сердца

— Единственное, о чем я сейчас мечтаю — это горячий душ, — доверительно произнес Кавех, обращаясь к Итеру. Итер понимающе кивнул — сам измученный бесконечной беготней по раскаленным пескам пустыни ради очередного поручения, в которое по старой дружбе втянул и Кавеха. Паймон в это время безмолвно парила над плечом своего спутника, словно обессиленный воздушный шарик, едва способный держаться в воздухе. Помогать Путешественникам всегда было делом благородным. Да и рядом с этими двумя никогда не бывало скучно — не то чтобы у Кавеха с его проблемами было время скучать, но всё же. С ними можно было отвлечься от повседневных забот, забыть о тяжести долгов не в объятиях алкоголя, а в красоте странствий. Благодаря Итеру, нуждавшемуся в его навыках, двуручном мече и красноречии, Кавех побывал в Фонтейне и даже в Инадзуме. Но теперь маленькое приключение подошло к концу. Столица встретила их привычной каменной пылью, белой брусчаткой и — что было необычно — суматохой. — Кажется, там что-то случилось! — Паймон мгновенно ожила и первой устремилась к толпе взволнованных горожан и рабочих. Последние месяцы в верхней части столицы возводили новые переходные мосты — якобы для удобства служащих Академии. Кавех сам приложил руку к некоторым чертежам, но, судя по всеобщему волнению, что-то пошло не так. Вокруг собрались матры, ученые и студенты. Груда камней и балок на брусчатке говорила о том, что часть недостроенных конструкций обрушилась, прорвав страховочные тенты, и, судя по всеобщей панике, кому-то не посчастливилось оказаться под ними. Итер поспешил за Паймон и скрылся в толпе. Кавех остановился, нахмурившись, а в груди разлилось тревожное предчувствие — то самое, что никогда его не обманывало. — Простите, что тут случилось? — обратился он к беременной женщине, стоявшей в стороне от основной толпы. — Ох, беда, — вздохнула она, покачав головой с выражением, передающим весь масштаб несчастья. — Балки упали прямо на голову, — она сделала паузу и посмотрела Кавеху прямо в глаза, — на голову нашему дражайшему секретарю Академии. Жар схлынул с лица Кавеха, а тело пробило ознобом. — Как секретарю? — переспросил он вмиг охрипшим голосом. — Какому секретарю? — Господин, у Академии один секретарь, — ответила женщина, продолжая качать головой. — Важный весь из себя, ужасно недружелюбный, но, говорят, незаменимый. Так что, смотрите, грядут перемены.   Незаменимого секретаря Кавех видел лишь сегодня утром. Когда архитектор, собравшись и позавтракав, направился к выходу, аль-Хайтам только поднимался с постели. Кавех торопливо бросил пару слов о завтраке на столе и с нескрываемым восторгом напомнил — уже второй раз после вчерашнего вечера — что отправляется с Путешественником на важное задание. Уходя, он был совершенно уверен, что вечером найдет аль-Хайтама дома — тот наверняка будет валяться в гостиной полуодетый, возможно с книгой, соскользнувшей на грудь во время дремоты. Кавех ни секунды не сомневался: аль-Хайтам всегда возвращался после работы. Никакие балки на него не падали — да и он вообще был крепким парнем, даже целая орава магов бездны ему была нипочем... — Эй, Кавех! — это Паймон вернулась, охваченная тревогой и искажённая ужасом. – Ты слышал о случившемся? Это просто ужасно! — Он жив, если что, его доставили в Бимарстан, — поспешил внести ясность за подругу Итер. И исказил лицо в кислой, претендующей на улыбку, гримасе. — Ах да, он жив, но это всё равно чудовищно! — поправилась Паймон, а затем сурово свела брови к переносице. — Разве в такой прогрессивной стране как Сумеру не должны соблюдаться более строгие меры безопасности при строительстве в обитаемой части города? Рядом неожиданно возник Сайно — серьёзный, как и всегда, и готовый найти виновного. Всё-таки балки не должны обрушиваться на головы граждан среди ясного дня. — Ответственный за тот участок привлёк студентов с Кшахревара на практику в качестве бесплатной рабочей силы, вот и пренебрегли техникой безопасности, — сухо разъяснил он. А поскольку Кавех, лишившись дара речи, порывался ринуться в направлении Бимарстана — Сайно, взглянув на него снизу-вверх, поинтересовался: — Эй, ты в порядке? Кавех качнул головой. — Да, я... в норме. А аль-Хайтам? Как он? Повисла пауза — протяжная и зловещая. — Тут было о-очень много крови, — нарушила гнетущую тишину всё ещё находящаяся поблизости беременная женщина. — Я примчалась на шум одной из первых, а он — лежит. Говорят, голову пробило... Аль-Хайтам был бесчувственным сухарем, занудным книжным червем, и да-да, он был невыносимым умником с гипертрофированным чувством собственной значимости, что вполне оправдывало все те неласковые слова, которыми о нём шептались за спиной, но, вопреки всем его недостаткам, он категорически не заслуживал такого несчастного случая, как обрушение балок на голову. — С ним всё будет в порядке, — заверил Сайно, скрестив руки на груди. — Медицина у нас на высшем уровне. Его незамедлительно доставили в больницу, даже Тигнари и его учеников вызвали. И полагаю, ты можешь отправиться туда. — Д-да, — выдавил Кавех. Язык еле ворочался во рту, горло словно превратилось в дырявую губку. — Мы пока останемся с Сайно, но передай аль-Хайтаму, что мы обязательно заглянем к нему позже! — звонко попросила Паймон. Кавех машинально кивнул и — с трудом передвигая ставшие ватными ноги — устремился в направлении больницы.   ***   Регистратор на входе в Бимарстан, с забавными квадратными очками на лице, с непоколебимой настойчивостью отказывалась разглашать информацию о местонахождении действующего секретаря Академии. Она ссылалась на недавно введенные поправки к внутреннему регламенту, государственную тайну и тот факт, что «матры до сих пор не исключают вероятность покушения».   Кому могло понадобиться посягнуть на жизнь, казалось бы, обычного академического писца, и чем аль-Хайтам успел настолько кому-то насолить — Кавеху оставалось лишь недоуменно строить догадки, в то время как заведующая приемным отделением с видом непоколебимой важности качала головой и периодически прикасалась к дужке своих комичных очков, словно этот жест придавал ей дополнительный авторитет.   В тот момент, когда Кавех уже практически отчаялся преодолеть эту непробиваемую преграду, на верхней площадке главной лестницы возник Тигнари. Архитектор с облегчением выдохнул — появись вместо Тигнари доктор Закария, тот, несомненно, занял бы столь же непреклонную оборонительную позицию, как и его подчиненная, руководствуясь протоколами безопасности.   Лесной страж выглядел изнуренным, но в глубине его глаз отчетливо читалась та характерная жесткая сосредоточенность — такое выражение всегда появлялось на его лице, когда речь шла о чьей-то жизни, находящейся под угрозой.   Что сказать в такой момент — решительно ничего. Слова острыми кузнечиками беспорядочно копошились в горле Кавеха, но ни одно из них так и не сорвалось с его онемевшего языка.   — Все в порядке, Аиша, Кавех свой, — проговорил Тигнари, обратившись к девушке на входе, а потом повернулся к другу. — Пойдем.   Кавех обрел дар речи лишь когда они с Тигнари преодолели несколько маршей бесконечной лестницы и оказались в протяженном коридоре. Интерьер здесь настолько напоминал учебный корпус Академии, что на мгновение Кавех поймал себя на ощущении дежавю, возвращающем его в студенческие годы.   — Как он? — наконец выдохнул он.   Тигнари метнул на него изучающий взгляд из-под растрепавшийся челки. Его молчание длилось пару секунд — но это не было тем тяжелым молчанием, которое предшествует страшному диагнозу. Скорее, он собирался с мыслями.   — Сотрясение, гематома и открытая рана, — произнес он с деликатной прямолинейностью и, заметив, как исказилось лицо Кавеха, поспешил добавить: — К счастью, ничего угрожающего жизни. Сразу после лечения он пришел в сознание и рассуждает вполне связно. Но такие травмы головы… редко проходят без последствий для мозга.   Тигнари замедлил шаг, а Кавех и вовсе остановился.   Это звучало страшно — такого не должно было случиться. Какова, проклятье, вероятность того, что среди ясного дня злосчастная балка обрушится именно на голову самого умного человека в Сумеру?   — Я имею в виду… — Тигнари тоже остановился, развернувшись. — Сейчас рассудок аль-Хайтама кажется ясным, но мы не можем исключать временных нарушений памяти или когнитивных функций. — Он задумчиво потер кончик подбородка. — Возможно кратковременная амнезия относительно каких-либо событий, предшествовавших травме. Или, напротив, некоторые воспоминания могут стать чрезмерно яркими.   Что до воображения Кавеха, оно уже нарисовало самые красочные и непомерные последствия увечья. Он сначала представил аль-Хайтама прикованным к инвалидной коляске, а затем — неспособным решить элементарную задачу, не узнающим близких людей, с бессмысленным взглядом и слюной, стекающей по подбородку.   Одна из дверей приоткрылась, и оттуда появились непрерывно совещающиеся между собой медбратья — от этого звука Кавех вздрогнул и вернулся к действительности.   — Не стоит паниковать раньше времени, — деликатно успокоил Тигнари, прикоснувшись к его плечу. — У аль-Хайтама исключительно крепкое здоровье. Но все же истинную картину мы увидим лишь через неделю-другую, когда спадет отек и организм начнет восстанавливаться. — Но ты же утверждал, что говорил с ним, что он рассуждает связно, — с нескрываемым беспокойством пробормотал Кавех. — Действительно, на базовые вопросы о личных данных — имя, место работы, возраст и тому подобное — он отвечает адекватно, — Тигнари глубоко вздохнул. — И, кстати, он специально спрашивал о тебе, так что твою личность он определенно помнит. Сердце Кавеха совершило головокружительный кульбит — аль-Хайтам, едва придя в себя после травмы, тут же осведомился о нём?   — Про меня? Что именно? — уточнил он осторожно.   — Просто поинтересовался, где ты и всё ли с тобой в порядке, — Тигнари небрежно дёрнул плечом.   А по его взгляду читалось яснее ясного — он всё же сомневается в полной нормальности аль-Хайтама.   — Ха, похоже, последствия всё же имеются, — нервно фыркнул Кавех, а у самого холодная дрожь пробежала по позвоночнику. — Думаю, тебе стоит с ним поговорить. Ты знаешь его несравнимо лучше, чем я, и, думаю, сумеешь уловить, что именно... не так, — произнёс Тигнари и продолжил свой путь по коридору.   Палату аль-Хайтаму, как ценному сотруднику Академии, выделили соответствующую — уединённую и просторную. В этом стерильном пространстве лежащий на кристально-белых простынях под таким же безупречно-белым одеялом секретарь казался почти... хрупким. Его перебинтованная голова была обращена к витражному окну с лазурным стеклом, но стоило Кавеху переступить порог, как он обернулся. Их взгляды встретились — и вдруг тяжесть схлынула с плеч.   — О, великие Архонты! — облегченно выдохнул Кавех, тут же преодолевая пространство до ложа несколькими шагами. — Когда я услышал о твоей травме, я чуть с ума не сошел! Хотя, признаюсь, я нисколько не удивлен!   Облегчение быстро уступило место возмущению — Кавех часто отчитывал аль-Хайтама за беспорядок, лень и упрямство, и сейчас не мог промолчать о его пренебрежении безопасностью.   — Я даже не сомневаюсь, что ты брёл, уткнувшись носом в свою драгоценную книжку или витая в облаках под какую-то музыку. Хотя, я почему-то наивно полагал, что столь якобы внимательный и умный человек, как ты, будет последним, кто вздумает прогуливаться под строительными лесами, глупо разинув рот! Правда, аль-Хайтам, даже дети проявляют больше благоразумия!   Закончив тираду, Кавех вытер вспотевший лоб и тяжело опустился на стул рядом с кроватью. Раненый секретарь остался невозмутим, но в его глазах появилось что-то новое — такого взгляда, направленного на себя, Кавех еще не видел. — И это всё? — спросил аль-Хайтам с легкой укоризной. — Только ругать будешь — и даже не поцелуешь? Лицо Кавеха, очевидно, выражало глубокое изумление — по крайней мере, так ощущал он сам внутренний всплеск эмоций. Ведь хотя они с аль-Хайтамом постоянно обменивались колкостями и вступали в словесные перепалки, никогда прежде они не затрагивали тему отношений, выходящих за рамки соседских или дружеских. И, вероятно, заметив это ошеломленное выражение, аль-Хайтам снисходительно и мягко добавил:   — Кавех, злиться на меня за то, что я пострадал — верх нелогичности. Я не наделён даром предвидения, чтобы предугадать, что в какой-то части города на мою голову обрушится нечто тяжёлое.   — Я на тебя не злюсь, — выдавил Кавех.   Взгляд аль-Хайтама был полон тоски, словно его огорчало то расстояние, которое Кавех сохранял между ними. — Когда сознание вернулось ко мне, я почему-то решил, что с тобой тоже произошло нечто плохое, — продолжал свои странные речи аль-Хайтам. — Тебя долго не было.   — Я же утром говорил, что иду на задание с Итером, — пробормотал Кавех. — Да и вообще, ты серьезно меня ждал? Это странно.   — Что в этом странного, Кавех? — аль-Хайтам слегка нахмурился. — Мы накануне поссорились, а я забыл из-за удара?   Кавех до боли прикусил губу и нервно вытер вспотевшие ладони о штаны. С аль-Хайтамом определённо творилось что-то неладное, он произносил вещи, совершенно ему несвойственные. Обычный аль-Хайтам давно бы уже раздражённо отчитал его за излишний шум и потребовал оставить его в покое. — Аль-Хайтам, ты... ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? Может, стоит позвать кого-нибудь из медицинского персонала? — осторожно поинтересовался архитектор. — Мне, несомненно, станет значительно лучше, если ты прекратишь этот странный допрос и всё-таки поцелуешь меня.   Это не было ни шуткой, ни даже изощрённой насмешкой. Аль-Хайтам лежал неподвижно, с предельной серьёзностью, пронзая его укоризненным взглядом и явно ожидая... Кавех, разумеется, втайне грезил услышать подобные слова, но только не в ситуации, когда аль-Хайтам, ещё вчера холодный и отстранённый, сегодня после серьёзной травмы головы вдруг настойчиво требует поцелуев.   Это точно помутнение рассудка.   — Я... мне нужно идти, — избегая взгляда, Кавех встал со стула. — Искренне рад, что ты... в порядке. Отдыхай.   Он вышел из палаты с наигранной небрежностью, хотя чувствовал, как спину буквально прожигает недоумевающий взгляд. Едва оказавшись в коридоре, он столкнулся с Тигнари, который, очевидно, всё это время терпеливо дежурил под дверью. Кавех осторожно прикрыл ее и тут же схватил друга за предплечье и увлёк в сторону.   — Эй, что происходит? — лесной страж обеспокоенно оглянулся, встревоженный бурной реакцией Кавеха. — С ним всё в порядке? — Он категорически не в порядке, — яростно зашипел Кавех. — Ты бы только слышал... о всемогущие боги. Он спрятал лицо в ладонях, а затем нервно взъерошил и без того растрёпанную челку.   — Кавех? Что он тебе сказал? — Тигнари стал еще беспокойнее.   — Он нёс какой-то бред о том, что якобы ждал меня и... желает, чтобы я его поцеловал — тогда, мол, ему полегчает, — эти слова архитектор произнёс с деланной усмешкой, пытаясь скрыть замешательство. — Это какая-то идиотская шутка? Он что, так себя развлекает, пока валяется в палате? Судя по исказившемуся лицу Тигнари, тот тоже пребывал в глубоком потрясении. Впрочем, он быстро совладал с собой, но его последующее молчание лишь усилило растущее беспокойство Кавеха.   — Может, ты всё-таки что-нибудь скажешь? — напомнил тот, что они, вообще-то, посреди разговора — Эм... — Тигнари мимолётно улыбнулся, а затем легонько сжал плечо Кавеха в успокаивающем жесте. — Думаю, у меня есть теория относительно его поведения. Подожди здесь, я поговорю с ним и вернусь. — Эй, что еще за теория? — окликнул его Кавех, но фенек уже скрылся за дверью палаты, а кричать ему вслед в больничном коридоре было бы по меньшей мере неуместно. Вместо этого Кавех тяжело опустился на ближайшую скамью, механически закинул ногу на ногу и принялся нервно качать ступнёй.  Поведение аль-Хайтама одновременно беспокоило и раздражало. Ведь если аль-Хайтам решил так неудачно пошутить, то шутка была совершенно неуместной. А если не шутил... то что? Неужели балка, упавшая ему на голову, каким-то образом внушила ему абсурдную мысль о том, что они с Кавехом — пара?   Казалось, прошла целая вечность. За это время мимо Кавеха прошло множество людей, некоторые даже по нескольку раз, и он уже устал отвечать на обеспокоенные вопросы о своём самочувствии, пока наконец Тигнари не вышел из палаты аль-Хайтама с выражением лица, в котором задумчивость граничила с неподдельным замешательством.   — Так что? — Кавех подскочил — аж голова закружилась от резкого движения.   — Пойдем в столовую, — произнес Тигнари тихо. — Нам нужно серьезно поговорить, а здесь не самое подходящее место.   Сочетание слов «серьезно» и «поговорить» — настораживало. Впрочем, выбора не оставалось — лишь молча следовать за другом по извилистым коридорам больницы. Знай Кавех заранее, куда приведёт эта беседа, он бы, пожалуй, всерьёз задумался о смене адреса — по крайней мере, до того момента, пока память аль-Хайтама не вернётся в привычное русло. А может, и о переезде в другой регион — на худой конец.   В небольшой больничной столовой в это время было почти пусто — лишь пара медсестер в дальнем углу заканчивали свой поздний ужин. Тигнари выбрал столик в противоположном углу и жестом пригласил Кавеха опуститься на удивительно неэргономичный металлический стул.   — Итак… — Тигнари кашлянул и сплел пальцы.   Ему было неловко. Обычно такое выражение на лице у него появлялось, когда Сайно глупо шутил в большой компании.   — Итак? — нетерпеливо подтолкнул Кавех. — Тигнари, эта манера тянуть кота за хвост совсем на тебя не похожа. Тигнари медленно снял перчатки, разгладил их на столе и вновь сцепил пальцы.   — Аль-Хайтам не бредит, — начал он. — То есть, это не бред в классическом понимании. У него наблюдается искажение воспоминаний вследствие травмы головы. Это... довольно специфический случай.   — Что значит «искажение воспоминаний»? — нахмурился Кавех.   — Это значит, что часть его реальных воспоминаний смешалась с... — фенек неуютно замялся, — с событиями, которых в действительности никогда не происходило. Или, что более вероятно, с тем, что он подсознательно желал бы пережить. Я не могу утверждать со стопроцентной уверенностью — ты же знаешь, насколько он закрытый и эмоционально сдержанный человек. А человеческий мозг — это невообразимо сложный механизм, уникальный для каждого из нас. — Что именно он... помнит? — Аль-Хайтам абсолютно искренне верит, что вы с ним... — Тигнари сжал пальцы до побелевших костяшек, но взгляд держал прямой, внимательно наблюдая за реакцией собеседника, — что вы пара. В его сознании вы живёте вместе потому, что он пригласил тебя после того, как между вами начались отношения.   Кавех почувствовал, как жар разливается по всему телу, поднимаясь к лицу горячей волной. — Что за бред? — прошептал он. — Между нами никогда... ни единого раза... даже намёка не было на что-то подобное. Внутри зародилось иррациональное беспокойство — вдруг Тигнари решит, что Кавех всё это время скрывал их отношения? Или, может, это архитектор сам сходит с ума? Может, они действительно были с секретарем Академии парой, а он каким-то образом об этом не знал?   — Я знаю, Кавех, — мягко кивнул Тигнари с сочувствием в голосе. — Но для аль-Хайтама эта версия событий — абсолютная реальность. Он поделился со мной немногим — я, разумеется, не стал устраивать ему допрос — но, насколько я могу судить, практически все воспоминания о ваших взаимодействиях подверглись искажению, а также добавились совершенно новые: вероятно, поцелуи, какие-то интимные признания и... физическая близость.   — О боги, — выдохнул потрясённый Кавех. — Но с чего бы вообще мозгу аль-Хайтама генерировать подобные воспоминания? Как такое вообще возможно?   Тигнари задумчиво потер переносицу, собираясь с мыслями. — Видишь ли, мозг — невероятно сложный орган, особенно когда речь идёт о травмах. В случае аль-Хайтама произошло то, что в медицине называют конфабуляцией — непреднамеренным формированием ложных воспоминаний, — его голос звучал тихо, но уверенно. — Это не выдумки или фантазии — для него эти воспоминания ощущаются такими же реальными, как для тебя — наш сегодняшний разговор. Тигнари побарабанил пальцами по столу и выдержал паузу, словно давая другу время осмыслить сказанное.   — Представь, что мозг — это огромная библиотека с миллионами книг-воспоминаний. При травме некоторые полки рушатся, книги перемешиваются. Часть информации теряется, и мозг пытается заполнить эти пробелы, создавая логические связи из того, что осталось. Он берет реальные фрагменты — ваше совместное проживание, ежедневные взаимодействия, возможно, моменты эмоциональной близости — и соединяет их в новую, целостную картину.   — Но почему именно... романтические отношения? — от волнения у Кавеха сел голос.   — Травма может изменить восприятие социальных связей. Бывает, что пациенты начинают видеть дружбу как любовь или принимают незнакомцев за родственников. Ваши отношения с аль-Хайтамом действительно особенные — вы живете вместе, много времени проводите вдвоем. Для мозга, который только что получил сильное сотрясение, романтическая подоплёка такой близости — самое логичное объяснение происходящему.   Чтобы осмыслить услышанное нужен был бокал вина. А лучше — кувшин. Но ни того, ни другого под рукой, конечно же, не было.   Кавех беспокойно огляделся в поисках хоть чего-нибудь и заметил графин с водой на подоконнике. Поднявшись на нетвёрдых ногах, он налил себе воды, залпом выпил, затем налил ещё и медленно вернулся на место. Он всё ещё не мог поверить. Аль-Хайтам, его сосед аль-Хайтам, этот рациональный сухарь, строгий, увлечённый только наукой и саморазвитием... и вдруг такое.   — И что делать? — наконец спросил он у Тигнари. — Сказать ему правду?   — Пока не стоит, — без раздумий ответил тот. — Резкое столкновение с реальностью может вызвать серьезный психологический шок. В его нынешнем состоянии это опасно. Мозг создал эту иллюзию не из прихоти — это, скажем так, защитный вал, удерживающий его от погружения в хаос.    Долго гадать не пришлось — куда именно клонит лесной страж.   — Ты предлагаешь мне подыгрывать? — прошипел Кавех. — Притворяться его... его...   — Я предлагаю не разубеждать его пока, — мягко, но настойчиво поправил Тигнари. — Не нужно активно поддерживать эту иллюзию, просто... не опровергай напрямую. Со временем, когда его физическое состояние стабилизируется, мы сможем постепенно корректировать его восприятие.   Это было просто невыносимо — и от этой невыносимости внутри разрасталась паника — холодная, липкая, заполняющая каждый уголок сознания, как плесень, безжалостно пожирающая забытый в сырости хлеб. — Это безумие, — пробормотал архитектор. — Тигнари, я не могу.   Уже в который раз Тигнари прикоснулся к Кавеху. В этот раз он осторожно накрыл дрожащее запястье ладонью. Тигнари — единственный, кто знал о Кавехе почти все. Их дружба тянулась со студенческой скамьи — и Тигнари был свидетелем всех кавеховых сердечных метаний и терзаний — включая и затянувшееся чувство к аль-Хайтаму. Кавех давно уже схоронил эту привязанность в дальних уголках души, придавил камнем смирения и засыпал песком — научился существовать подле аль-Хайтама, не питая иллюзий о взаимности. А сейчас... — Я понимаю, насколько это абсурдно. И знаю, как тебе нелегко, — голос Тигнари дрогнул, а вымученная улыбка лишь подчеркнула тревогу в его глазах. — Но сейчас здоровье аль-Хайтама важнее всего. Ты ведь хочешь, чтобы он поправился?   Кавех кивнул. Конечно, он хотел. А ещё он хотел бы повернуть время вспять и настоять на инспекции той злополучной стройки в центре города.   — И как думаешь, сколько это может продлиться? — тихо уточнил он.   — Трудно сказать, Кавех. Дни, может недели... Но ты не переживай, я буду наблюдать за ним и корректировать лечение. Может быть… — тут Тигнари тоже понизил голос и доверительно спросил: — это и к лучшему, как думаешь?   Кавех воззрился на него с негодованием — использовать эту ситуацию в своих интересах? Да, он мог бы. Мог бы насладиться сполна. Разыграть влюблённость, возможно даже разделить постель с аль-Хайтамом — то, о чём грезил уже без стыда, настолько сроднился с этими фантазиями. Использовать — и после однажды остаться среди осколков своих чувств, мечтаний и души. Он поднялся — колени дрожали не меньше голоса.   — Мне нужно... мне нужно идти, Тигнари. Подумать, — пробормотал он.   — Кавех… — фенек поднялся следом, хотел что-то сказать, но захлопнул рот, поморщился и сказал вот что: — Я не хочу давить, но не исчезай надолго. Он встревожен, он спрашивал о тебе. Кавех резко развернулся, машинально наматывая прядь волос на палец, пронзая Тигнари задумчивым взглядом. А в голове — оглушительная тишина.   — Я вернусь завтра, — подытожил он. Хотя прекрасно понимал, что к завтрашнему дню готовности не прибавится.