wrath of the sea god

Каково это: тонуть? Смотреть, как поверхность над головой отдаляется и искажается последними пузырьками воздухами, вылетающими из легких, подобно прощальному поцелую возлюбленного. Ощущать ярый порыв сопротивляться, кричать, даже если силы на исходе, и терзаться в холоде и одиночестве. Не чувствовать страха, ибо мелодия не замолкает, даже когда перед глазами меркнет, а голос всё поет и поет, ласково убаюкивая в собственной крови. Осознавать, что утопление – единственный возможный исход этой истории. Каково это: целовать тебя и чувствовать, что я снова могу дышать, даже если ты и есть причина, по которой я начала тонуть?

***

Рафаэль был идеальным парнем. Приставучим, капризным, безнадежно преданным, но всё равно идеальным. Но за три месяца отношений ты начала замечать кое-какие… странности. Например, Рафаэль ужасно холодный на ощупь, а ванны, которые он принимает дважды в день, еще холоднее. Когда он шутливо брызгает в тебя водой, ты вскрикиваешь, жалуясь, что такой холод бывает только в арктических водах или океанских глубинах. Но чем ближе лето, тем чаще бедный Рафаэль принимает ванны, тем больше вокруг увлажнителей воздуха и тем больше он сетует на невыносимую жару и сухость. Его кожа становится бугристой, твердой, а на шее, руках и ребрах проступают шероховатые пятна. Словно что-то вырывается наружу. Пробивается сквозь кожу. На этом аномалии не заканчиваются. Его суставы более гибкие, чем у обычных людей, а пальцы неестественно гнутся, когда он быстро передвигается или тянется за чем-нибудь. Его спина извивается скорее как у морского угря или акулы, чем как у человека, словно он до сих пор привыкает к тому, что у него есть кости или отходит от старых привычек, оставшихся после танцев или фигурного катания. На фотографиях со вспышкой его глаза кажутся пустыми: даже в малейшем свете они блестят как нечто, чему не место на суше. Теперь истинная сущность Рафаэля проглядывает чаще – в те жуткие моменты, когда он оступается и замедляется, повторяя определенные движения или привычки так, будто запоминает их. Напоминает себе о них. Вы отдыхаете на диване в его студии: ты растянула ноги на его коленях, а сам Рафаэль держит книгу одной рукой, пока вторая нежно гладит твою лодыжку. В затылке начинает покалывать, и ты выглядываешь из-за телефона, ожидая увидеть увлеченно читающего Рафаэля. Но оказывается, что он пристально смотрит на тебя. Смотрит, не моргая, так долго, что по коже пробегают мурашки. Сначала ты не возражаешь, охотно теряясь в теплоте его глаз: в том, сколько в них невысказанной преданности, в том, как расширяются его зрачки, когда ты наконец перехватываешь его взгляд. Но время идет. Он не двигается и не прерывает зрительный контакт. — Раф, — говоришь ты, посмеиваясь и пытаясь отмахнуться от наступающей тревоги. — Ты пялишься. Его губы слегка изгибаются. — Правда? Ничего не могу с собой поделать, милашка. Ты хмыкаешь, ожидая, что он отведет взгляд. Не отводит. Наоборот, склоняет голову вбок, придав лицу выражение, которое всегда казалось тебе очаровательным: надувает губы и невинно, с мольбой заглядывает тебе в глаза, изучая тебя с пугающей тщательностью. И тут ты понимаешь, чтó именно не так. — Моргни, — шепчешь ты, внезапно подумав, что он забыл, как это делать. Он моргает. Медленно и с усилием, словно вспомнил об этом только потому, что ты его попросила. Когда он вновь открывает глаза, в них виднеется пустое и плоское сияние, отражающее тусклый свет комнаты, словно они нечто, на что лучи света падать не должны.

***

— Вот черт! Ты больше никогда не будешь резать стейк тупым ножом. Порез неглубокий, но ты, видимо, задела какую-то венку в большом пальце, потому что кровь заливает всю гребанную столешницу и густым ручьем стекает по запястью, пока ты бежишь за бумажным полотенцем. Рафаэль должен был стоять у плиты и обжаривать овощи, но как только ты собираешься оторвать кусок бумажного полотенца, он тут же оказывается около тебя. Как ему удалось так быстро пересечь всю кухню? Он смотрит на твою ладонь и хмурит брови. Ты следишь за его взглядом и замечаешь, как алый цвет пропитывает все слои твоей самодельной повязки. Наверное, порез глубже, чем ты думала. — Пустяки, Рафаэль, — уверяешь ты, зная, как он может разволноваться при виде твоих ран, и предвкушая драматическую лекцию. Ты отворачиваешься, чтобы выбросить окровавленные салфетки, но тут он хватает тебя за запястье. Слишком быстро, слишком крепко. Зрачки Рафаэля расширяются, почти перекрывая радужки, и он всем телом льнет к кровавому следу на твоей руке, приоткрыв губы, словно собирается… Словно собирается вкусить твою кровь. — Рафаэль, — дрожащим голосом взываешь ты. Но почему твой голос дрожит? Он медленно моргает, словно пробуждаясь от чего-то. Его хватка слабеет, но твою руку он не отпускает, поглаживая пальцем пульс на внутренней стороне запястья. Из недр его груди вырывается тихий, низкий звук. Что-то между вздохом и рыком. — Тебе и правда надо быть осторожнее, мисс охотница. Ты могла сильно пораниться. Резковатый запах чего-то горелого не замечает никто.

***

Следующий инцидент происходит поздней ночью. После ленивых выходных в компании друг друга вы решили завершить день просмотром фильма. Ты перебиралась из одного положения в другое и наконец улеглась Рафаэлю на грудь. В комнате мерцает мягкое свечение от экрана телевизора. Мелькают финальные титры, а их тихую музыку перебивает ровное, ритмичное дыхание Рафаэля. Он холодный, неестественно холодный в сравнении с липким, влажным воздухом летней ночи, но это не может не радовать. Его размеренные вдохи и выдохи нагоняют сонливости, вводят в то пограничное состояние, в котором мысли слишком легко ускользают из хватки. Как вдруг его дыхание замирает. Тело Рафаэля становится совершенно неподвижным. Ни единого вдоха. Ни малейшего движения. Абсолютная, пугающая неподвижность. Сначала ты этого не осознаешь, не до конца. Продолжая притворяться спящей, ты стараешься выровнять собственное дыхание, намеренно задерживая его, чтобы успокоить бешеный ритм сердца. Волосы встают дыбом и какое-то первобытное предчувствие опережает твой разум. Не так. Ты ворочаешься, изображая глубокий сон, и прижимаешься ближе к его груди, чтобы услышать размеренное постукивание там, где должны быть его легкие. Не так. Но ничего не слышно. Грудь Рафаэля не вздымается, его сердцебиение не отдается тебе в щеку. Единственное, что двигается, – это его пальцы, мягко массирующие твои ребра кругами и поглаживающие изгибы костей. В остальном он совершенно неподвижен, жутко неподвижен, такая неподвижность несвойственна человеку. Она свойственна охотникам. Хищникам. Не так. Что-то не так. Твой пульс учащается, сердце яростно барабанит о ребра, прямо под пальцами Рафаэля, и в ту же секунду… Рафаэль вновь задышал. Медленно, глубоко вдохнул, словно пробуждаясь ото сна. Он крепче обнимает тебя за талию, запуская пальцы под твою блузку, и ложится поудобнее, потягивая свои длинные конечности и преувеличенно зевая, будто ничего не произошло. — Еще не спишь? — его голос звучит сонно, тепло и так естественно, что ты почти в это веришь. Прильнув ближе, ты киваешь и пытаешься отогнать пробирающийся под кожу мороз. Может, тебе показалось. Может, ты слишком устала и застряла в состоянии между сном и бодрствованием и твой разум сыграл с тобой злую шутку. Неделя была непростой, ты утомилась. Тебя преследуют кошмары о чем-то несуществующем. Но ты это чувствуешь. Как пальцы Рафаэля лениво поглаживают твой бок, медленно и утешающе, будто пытаются подобраться к твоему сердцебиению как можно ближе. Как он демонстративно дышит, безукоризненно имитируя то, что, по его мнению, ты хочешь услышать. Слишком ровный, слишком идеальный ритм. В голове что-то беспокойно мечется, но чувство спокойствия мгновенно возвращается. Однако твой пульс не замедляется, потому что мысль уже закрепилась на задворках сознания. Пугающая и очевидная. Он задышал не ради себя. Он сделал это ради тебя.

***

Рафаэля, должно быть, слепили боги. Он – ожившая греческая статуя, нечто, вырезанное из чистого мрамора и доведенное до совершенства самим временем. Его красота не мягкая и не нежная. Она притягательна, почти болезненно притягательна. От такой красоты перехватывает дыхание каждый раз, когда он поворачивается к тебе, являя свои острые скулы и пухлые губы. Обезоруживающая смесь эстетики и мощи, высеченной в теле пловца, каждый мускул которого веками оттачивался в глубоких водах. Дело не только в его лице, телосложении, непринужденной силе. Дело в том, как он двигается. Движения его ангельские, неземные – они грациозны, мощны и всегда сопровождаются великолепием самого океана. И, конечно же, его голос. Порой он едва слышно напевает себе под нос, когда готовит, рисует или отдыхает вместе с тобой. Чем дольше вы встречаетесь, тем чаще проявляется эта привычка. Сначала ты спутала его тихое пение со звучанием старой пластинки или шумом моря, доносящимся с балкона. А когда ты спросила его об этом, Рафаэль лишь ушел от темы и посмеялся, и звук этот оказался настолько заразительным, что вскоре ты и сама засмеялась. Но поздними ночами после секса ты снова слышишь, как он напевает что-то незамысловатое и легкое забавы ради. И чтобы развлечь тебя. О, но когда Рафаэль действительно поет, это нечто совершенно иное. В первый раз ты услышала его пение после оперы и оно свело на нет все впечатления от предшествующего концерта. Ты могла поклясться, что оно резонировало у тебя в груди и что мелодия проникала тебе под кожу. Древняя песнь тронула тебя до глубины души и вскружила голову, пробудив в тебе нечто неуловимое. Она пробудила в тебе голод. И всё же за живое трогают именно картины Рафаэля. С каждым взмахом кисти они оживают настолько, что ты слышишь шум волн или чувствуешь резкий запах морской соли. Каждая пробуждает глубокую, непостижимую горечь и вину. На каждую смотреть больнее чем, на предыдущую. Есть одна конкретная картина, которая висит в его студии. Она больше, чем остальные. Шедевр, огромный, от пола до потолка, выполненный в тускло-синих и багрово-красных тонах, взмахами кисти, пересекающими полотно со всей мощью морского шторма. Сначала тебе кажется, что на картине изображено кораблекрушение. Затем ты приглядываешься получше. Окруженные волнами тела, безвольные, тянущиеся вверх конечности. Кто-то еще цепляется за оружие, кого-то уже поглотила тьма. Но все кажутся невероятно довольными, спокойными, они принимают смерть и сдаются на милость поджидающим на дне сиренам (совсем как ты совсем как ты совсемкакты). И это не ясноглазые утопленницы из сказок. Это устрашающие, поразительные, порочные существа. Нечто между человеком и богом: их тела, наполовину всплывшие на поверхность, губы, ведающие песнь, которую ты не слышишь, но чувствуешь. Что-то манит твое сердце, умоляя тебя вслушаться. Умоляя подойти ближе. И Рафаэль тоже среди них. Ты узнаешь его не сразу, но, увидев, уже не можешь развидеть. Линию его челюсти, остроту его скул, его губы, изогнутые не в голоде, не в ярости, а в чем-то нечитаемом. В чем-то почти скорбном. — Нравится, милашка? — услышав его голос, ты вздрагиваешь. Ты оборачиваешься, чувствуя участившийся пульс, но Рафаэль лишь смотрит на тебя со знакомой полуулыбкой, скрестив руки на груди. Он и сам кажется частью какого-то шедевра: тусклый свет целует его обнаженные плечи, мягкое свечение окутывает его ключицы, шею, руки. — За ними охотились, — это не вопрос. Смех. Короткий, невеселый. — Конечно, разве ты не знаешь, что лемурийцы плачут жемчужинами? Ты сжимаешь пальцы на своих боках, но в голову не приходит ничего уместного. В конце концов, что ты можешь предложить скорбящему богу? Ты вновь смотришь на картину. — И им же поклонялись? Рафаэль долго не отводит взгляд от полотна, а затем вновь смотрит на тебя. Когда он обнимает тебя и притягивает ближе, солнечные лучи не находят отражения в его глазах. Ты тяжело сглатываешь, расслабляясь в его руках. Ты не добыча, но что-то внутри кричит тебе бежать. — Разве есть разница между преследованием и поклонением? Ты не отвечаешь. Ты думаешь о том, как он двигается, о том, как он поет, о том, как у тебя перехватывает дыхание каждый раз, когда он на тебя смотрит, о том, как ты утонула бы в глубине его глаз под чистым, подобно морю на закате, небом, покрывшись алой кровью. Как во время кораблекрушения. Как во время бойни. — Ты бы поклонялась мне, милашка? — мурчит Рафаэль тебе на ухо, прикусив нежную плоть. Пошатнувшись, ты падаешь перед ним на колени и заглядываешь ему в глаза, пока он улыбается твоему ответу. Ты уже поклоняешься.

***

Ты стала замечать провалы в памяти. Небольшие. Ничего конкретного, просто какие-то мелочи, которые можно списать на свою девичью память. Ты забываешь, зачем встаешь с места. Теряешь нить повествования посреди разговора. Ловишь себя на каком-то деле до того, как успеваешь его осознать. И это всегда, всегда происходит во время разговоров с Рафаэлем. Он никогда ни к чему не принуждает. Никогда не делает этого напрямую. Но в его голосе всегда присутствует какая-то тихая песня, едва заметная мелодия, затаившаяся под его словами. Ты даже не помнишь, когда он начал это проворачивать, и, вероятно, именно это пугает тебя больше всего. Ты всегда потакала Рафаэлю, сдаваясь, стоило ему только надуть губы и начать плакаться о том, как пренебрежение сведет его в могилу, как сильно ты ему нужна, и как, о, как ты можешь отказать ему? Он не требует. Не давит на тебя, не навязывает тебе свои мысли. Лишь его мягкий и сладостный голос окутывает твою решимость, подобно накрывающей берег волне. Бережно. Терпеливо. Ты даже не успеваешь заметить, как тебя начинает поглощать нечто неописуемое. — Пойдем на пляж, — предлагает Рафаэль, лениво вырисовывая пальцами узоры на твоем бедре. Ты хмуришься, глядя на него: он забрал твой ноутбук, пока ты заполняла отчет по работе, и лег головой к тебе на колени вместо него. Ты смотришь на часы – уже шесть вечера. Поздно, и поездка туда займет целый час. А тебе с утра на задание. — Я не могу, — отвечаешь ты. Он задумчиво мычит. — М-м. Конечно, не можешь. — Он поворачивает голову и приподнимает верх твоей пижамы, чтобы поцеловать тебя в живот. Холодные губы касаются твоей кожи и щекочут бедра, пока он говорит. — Но, — пауза. Медленный, довольный вздох. — Было бы так здóрово. Только ты и я. Отражение луны на волнах. Можем заплыть за мелководье и я покажу тебе такое, чего никто и никогда не видел. Ты закрываешь глаза. Такое слишком легко представить. Соленый воздух, звуки волн, манящих вас глубже. Его руки на тебе, невесомые в воде, его голос, звучащий около твоей шеи. Мелодия, наводняющая твой разум. — Сегодня вторник, — шепчешь ты уже не так уверенно. Рафаэль встает из лежачего положения и садится рядом, целуя тебя в плечо. — И что? — очередной поцелуй в подбородок. — Работа – это так скучно, забудь про нее. Я ведь с тобой. — Ты чувствуешь его улыбку, когда он оставляет засос у пульсирующей венки на шее. — Обещаю, ты не пожалеешь. Ты должна сказать «нет». Должна. Должна пресечь мысль о том, чтобы пойти у него на поводу, мысль о приятном ощущении песка под ногами и нежных объятиях волн. И о том, как славно будет ощутить лучи закатного солнца на собственной коже. Потому что ты уже стоишь на берегу, оставив город далеко-далеко позади. Волны щекочут тебе лодыжки. Пальцы Рафаэля переплетены с твоими. Он беззаботно улыбается и зазывает, утягивая тебя за собой. Ты не помнишь, как вы сюда приехали. Твое сердце пропускает удар. — Рафаэль. Он поворачивается к тебе. Его взгляд потемнел, стал нечитаемым, рот искривился в широкой улыбке, обнажившей слишком много зубов. Ряд за рядом, как у акулы, исчезает, стоит тебе лишь моргнуть. — Что, моя муза? Ты тяжело сглатываешь. Слова застревают в горле и ты на мгновение забываешь, что и зачем собиралась сказать. Но хуже всего, когда он умоляет. Не потому, что это неестественно или неправильно. А потому, что это приятно. Ты не осознаешь, насколько отдаешься ему, пока не начинаешь дрожать; пока тело не становится опустошенным и податливым; пока он не щебечет похвалу, прижавшись к твоей коже так, слово ты – настоящее сокровище. — Не смогу… — хнычешь ты, едва перебирая языком. — Не смогу еще раз. Прошу, Раф, Раф, пожалуйста, не надо. Ты запускаешь руки в его волосы, хватая голову, зарывшуюся между твоих ног, и сильно тянешь за потные пряди, крича в ответ на его возмущенные стоны. Ты не знаешь, сколько раз ты уже кончила, сколько ты уже лежишь под его прикосновениями, под чарами его голоса. Время утратило свой смысл. Остались лишь ритмичные ощущения и вожделение. Всё, что ты чувствуешь, – это как простынь липнет к разгоряченной вспотевшей спине, стоит тебе резко выгнуться из-за переизбытка ощущений, когда Рафаэль вновь припадает к твоему клитору, жадно вылизывая его, пока ты с криком толкаешь и бьешь его в плечи. Ты больше не выдержишь, только не снова, только не сейчас, не в таком состоянии, когда болезненная чувствительность сводит тебя с ума. — Еще разок, милашка, — умоляет он, отстраняясь только для того, чтобы поцеловать твое усеянное засосами бедро. — Ну пожалуйста? Ты такая милая, такая сладкая. В месте, где губы Рафаэля касаются твоих, его кожа слабо светится. Свечение это пульсирует в унисон твоему сердцебиению. Тусклый синий свет расцветает вдоль его вен, отбрасывая на простыни мягкие, причудливые тени. Напоминание о нечеловеческой красоте, вплетенной в его плоть и кровь. Ты плачешь, мотаешь головой, и вся комната идет кругом от малейшей стимуляции. Но Рафаэль лишь отводит твои дрожащие руки от своих волос, раскрывает твои сжатые в кулак ладони и переплетает ваши пальцы, прижимая их к кровати и припадая ближе. Его холодные руки обдают твою разгоряченную кожу приятным морозом и ты дрожишь. Запястья и предплечья покрываются мурашками. — В последний раз, обещаю. Ты не веришь ему. Не должна верить. Но голос Рафаэля завораживает, стекает по твоей коже жидким золотом, заставляет расслабиться и позволяет ему вернуться к твоему опухшему клитору. Ты вновь кричишь, бездумно толкая бедра, извиваясь, пытаясь отстраниться, найти спасение от его прикосновений и сохранить последние крупицы рассудка. — Успокойся, — его тихое мурлыканье звучит как предупреждение, и он усиливает хватку на твоих запястьях, сжимая их до синяков. — Не убегай от меня. Не заставляй меня гнаться за тобой. Ты замираешь, подчиняясь его приказу, но не успев даже осознать, что именно он сказал. Сдаешься, пока он закидывает твои лодыжки себе на плечи и приподнимает тебя, глубже зарывая в тебя язык и извивая его внутри, упиваясь тем, как ты дергаешься и сжимаешься. В этом медленном, самозабвенном, развязном поцелуе его язык ощущается холоднее, чем его губы, и он в очередной раз подводит тебя все ближе и ближе к пику. — Ты ведь никогда меня не бросишь, правда? — вновь звучит его голос, подобно пророчеству. — Ты не сможешь. Не станешь, ты слишком добра для такого… — его нос трется о твой клитор и ты, сжавшись, стонешь. — Всегда такая ненасытная, так угождаешь мне. Буквально рождена для того, чтобы поклоняться мне. Ты что-то бессвязно бормочешь. Рафаэль утешает тебя, целует. Он не выпускает твою руку, пока второй сжимает твои пышные бедра и грудь и в восхищении смотрит на то, как ты выгибаешься под ним. Ласкает пальцами твой сосок и отвлеченно думает о том, как люди выделяют молоко. Как сделать так, чтобы оно потекло и у тебя. От этой мысли он издает глубокий рык, вибрацию от которого ты скорее ощущаешь, чем слышишь. Звук, окутавший твои ребра и осевший где-то внутри. — Ты же понимаешь, что ты моя? — низким голосом выдыхает он. — Моя. Создана для меня. Ничто в этом мире не доставит тебе столько удовольствия, сколько доставляю я. Другой бог тебе больше не нужен. Слова Рафаэля проникают в тебя, пронзают твой разум, истиной укореняясь в подсознании. И ты дрожишь, напрягшись всем телом, и снова кончаешь, ярко. Изливаясь Рафаэлю на лицо, ты в мольбе выкрикиваешь его имя. Рафаэль стонет, слизывая всё, и не может скрыть дрожь в своем теле, он поглощает, клеймит тебя, и выражает этим свою преданность. Ты – его подношение, его жертва. Его любимая невеста. Он неосознанно гладит твой пустой безымянный палец. Благоговея над ним, запоминая его. Ты даже не осознаешь, что согласно киваешь его словам, пока он отпускает твои бедра и наконец укладывает тебя обратно на кровать, довольно постанывая. Его язык скользит по твоему обмякшему телу медленно и долго, лаская каждый сантиметр. Поднеся твою ладонь к губам, он целует безымянный палец. Уткнувшись лицом тебе в грудь, Рафаэль поднимает на тебя взгляд. Его глаза сияют слишком ярко, слишком красочно, не по-человечески прекрасно. К ногам возвращается чувствительность, дыхание выравнивается. Нега рассеивается, и ты чувствуешь отвращение. Разум будто вырвался из-под чужого гнета. Подрагивая, ты прижимаешь пальцы к вискам и пытаешься избавиться от жуткого ощущения, что что-то вылетает из собственной головы. Склонив голову, Рафаэль наблюдает за тобой и гладит твою руку пальцами, а затем приподнимается на локтях. Подхватив твой подбородок, он заглушает все незаданные тобой вопросы и целует тебя с той же страстью, с которой целовал твое лоно и каждый сантиметр твоего тела. На его языке до сих пор ощущается твой вкус. Когда он отстраняется, выражение его лица смягчается. Его ладонь вновь обхватывает твою лодыжку, подобно кандалам. — Другой бог тебе больше не нужен, — повторяет он. Слова проникают в твои кости, перекликаются в твоей голове. Он сжимает пальцы так, что у тебя перехватывает дыхание. — Потому что ты моя. Но, кажется, именно тебе он нужен так же, как кислород.

***

Рафаэль не человек, и это должно тебя пугать. Кто такие лемурийцы или чего они хотят, каков Рафаэль в своей истинной форме, что или кто таится в нем – всё это до сих пор тебе неведомо. Несмотря на неведение, ты все равно потакаешь всем его капризам, и это должно тебя пугать. Море сегодня спокойное. Только висящая на небе луна освещает волны своим серебристым светом. Ты лежишь на воде, закрыв глаза, невесомо покачиваясь на волнах, и не чувствуешь страха, ибо знаешь, что Рафаэль где-то рядом. Он никогда не отплывает слишком далеко. По крайней мере, ты на это надеешься. Воды настолько темны, что сливаются с горизонтом; настолько темны, что в них не видать собственных ног. Лишь слышно, как вдалеке раздается шум прибоя. В море за Рафаэлем невозможно уследить. Перевоплотившись в шести-с-лишним-метрового лемурийца, он сразу же скрылся в воде, лавируя меж темных волн с немыслимой для такого внушительного существа грацией. С того момента прошло больше часа, и только пение, окружавшее тебя и одновременно доносившееся откуда-то из глубины моря, напоминало о том, что твой возлюбленный не покинул тебя. Вновь звучит она, эта скорбная песнь, и ты пробуешь подпевать ей, не осознавая, как сильно отдалилась от берега. Твоей лодыжки что-то касается. Резко выпрямившись, ты сплевываешь соленую воду, которой наглоталась от страха, и всматриваешься в горизонт, удерживаясь на волнах. Рафаэля нигде не видно. Естественно, ты даже не догадывалась, что всё это время он кружил под тобой. Его хвост рассекает воду, а затем обвивает твои барахтающиеся ноги. Смех, радостный и завораживающий, раздается в ночи, и ты невольно расслабляешься, обмякнув в покачиваниях холодных волн. Услышав этот смех, морские обитатели в страхе уплывают прочь. Затем ты чувствуешь тепло. По твоим ребрам скользят руки, знакомые и настойчивые. Рафаэль подплывает к тебе без единого всплеска, заключает в крепкие объятия и льнет к твоей шее. Ты чувствуешь, как тебя обвивает его длинный хвост. Он мог бы утопить тебя, а ты не успела бы даже опомниться и закричать. Рафаэль целует тебя в шею, вбирая вкус морской соли, возбуждения и страха перед длиной его холодного языка, который ощущается грубее, чем обычно. — Ты нужна мне, милашка. — глубоко из его груди раздается гулкое стрекотание, и всё его тело обхватывает тебя еще крепче. Он трется об тебя. — Очень сильно нужна. Его голос раздается тихим, сладостным шепотом. Слова разливаются с такой же непринужденной грацией, с которой он обвивает твое тело. Когда он сжимает тебя в хватке своего мощного хвоста и не дает двинуться, ты вздрагиваешь. Твой пульс учащается. Это должно тебя пугать. Но еще сильнее должно пугать то, что никакого страха ты не чувствуешь. Но Рафаэль продолжает покусывать нежную кожу на твоей шее, не переставая напевать ту тихую, скорбную песнь. Знакомая и успокаивающая мелодия вибрацией отдается в твоих костях, просачиваясь в твой разум с легкостью морской воды, проникающей сквозь щели тонущего корабля. Ты дрожишь. Его прикосновения и вода приятно холодят нарастающий у тебя в животе жар. — Без тебя одиноко, — шепчет он, разворачивая тебя так, чтобы ты смогла оседлать лишь малую часть его хвоста и держалась за его плечи, усеянные чешуей. — Бесит, что ты не можешь уплыть со мной, не можешь увидеть мой дом, — в его тоне проскакивают подначивающие нотки; такую игривость ты слышишь уже не в первый раз. Но под ней скрывается необъятный, болезненный голод, из-за которого его когти впиваются в твои ребра до крови. — С этим п-проблема, — дрожащим голосом заикаешься ты, тяжело дыша. Мир сужается до ощущения его огромного хвоста, обвитого вокруг тебя, и чего-то скользкого и плотного, упирающегося тебе между ног. В голове до сих пор раздается его тихое пение. — Я не могу дышать под водой как ты, Рафаэль. Он надувает губы, сжимая и разжимая хвост, и ты чувствуешь, как твоих бедер касаются два каких-то извивающихся отростка. В кромешной тьме вод их все равно не рассмотреть, с этим ничего не поделать. Ты целиком и полностью во власти Рафаэля. — Бедняжка, — умиляется он, изображая сочувствие, пока проводит руками по твоему телу и грубо сжимает твою грудь. Свой неуемный интерес к ней он оправдывает тем, что рыбы не производят молоко и им, соответственно, не нужны такие… интересные выступы. — С твоим глупым человеческим телом одни проблемы. Оно слишком хрупкое. Я это исправлю. От его слов по тебе пробегает холодок и что-то покалывает спину. Но тут его губы прижимаются к твоим, горячо и настойчиво, а пальцы зарываются в твои волосы, и ты забываешь как дышать. Его монструозный длинный язык грубо вторгается в твой рот, принеся с собой вкус морской соли, и ты млеешь, цепляясь за его плечи, пока он проглатывает твой стон и просовывает язык прямиком тебе в горло. Его хвост вновь извивается. Что-то острое царапает внутреннюю сторону твоего бедра и ты испуганно мычишь в поцелуй, лишь позволяя Рафаэлю прижаться ближе, глубже, и тереться тебе между ног. Инстинктивно отреагировав на это, ты вызываешь у него очередной глубокий рык и тоже трешься о него. Руки Рафаэля ласкают твою грудь, пока нечто раздвигает твои ноги шире, безрезультатно подталкивая в тебя его член, пока ты дрожишь. — Прошу, милашка. Прошу, позволь мне войти, моя милая, моя ненаглядная. Пожалуйста, пожалуйста, — бессвязно бормочет он тебе в губы. Ты чувствуешь, как его острые клыки скользят по твоей шее, ключице, задевают сосок, и как он слизывает выступившую кровь. Он рассек твою кожу с такой же легкостью, с какой острие ножа разрезает гнилой плод. — Так хорошо. Только с тобой мне так хорошо. Ты едва улавливаешь стон, сорвавшийся с собственных губ – нетерпеливый, отчаянный. Услышав его, Рафаэль дрожит. Нечто, извивавшееся около твоей промежности, резко входит внутрь, толкаясь и присасываясь к тебе прежде чем подстроиться под привычный, сводящий тебя с ума ритм. — Рафаэль, подожди. Холодный. Он холодный… — Ш-ш, ты его отогреешь. В ответ ты лишь стонешь, цепляясь за Рафаэля, как за спасательный круг в бушующем море. Дрожат ослабшие руки. Одну руку Рафаэль запускает вниз и потирает твою клитор круговыми движениями, подстраиваясь под темп своих толчков, и ты, тихо вскрикнув, достигаешь пика. — Скажи это снова, — шепчет он, и голос его полон обожания. Его глаза (слишком голубые, слишком яркие), переполненные одержимостью, любовью, голодом, пристально заглядывают в твои. Как можно отказать ему, когда он так смотрит на тебя? — Ты моя, ведь так? Сердце пропускает удар, ноет. В груди оседает что-то тяжелое. Вновь звучит эта мелодия, окутывая твой разум и выманивая из тебя нужные ему слова. Нужные вам обоим. — Да, — шепчешь ты в ответ. Слова слетают с твоих уст, не успеваешь ты этого осознать. — Твоя. Зрачки Рафаэля по-кошачьи сужаются, и он впивается в твои губы жадно и беспощадно. Его хвост напрягается и теперь трется о тебя уже намеренно. Каждый его медленный толчок окатывает тебя волнами удовольствия. Как только он выходит из тебя, в промежность тут же упирается что-то другое. — Ты мне доверяешь? — спрашивает он, касаясь зубами пульсирующей вены на шее и оставляя отметину на нежной коже. Под водой он обвивает тебя еще крепче, прижимается еще ближе, не дает тебе сдвинуться с места. Нет. — Да. Последнее, что ты слышишь – его смех, мягкий и сладостный, затмевающий все мысли. Затем тебя целиком поглощает рев моря. Тебя тут же обдает холод, пронизывающий до костей, а соленая вода заливается в нос и рот. В горле нарастает паника, в груди что-то сжимается. Легкие беспомощно тяжелеют, инстинктивно вбирая вместо воздуха лишь морскую воду. Всё нутро кричит, чтобы ты вырывалась, но Рафаэль держит тебя крепко, как преданный возлюбленный, как хищник, вцепившийся в свою добычу. Он уносит тебя всё глубже, упиваясь тобой. Чешуя царапает тебе кожу, когда он, прижав тебя к мягкому песчаному дну, наваливается на тебя всем телом. Наполнить тебя своим потомством и оставить корчиться тут, а потом утащить на какой-нибудь далекий-далекий остров – это было бы так легко. Зачарованный этой мыслью, он продолжает толкаться в тебя, продолжает играть с твоим телом так, будто ты не задыхаешься, будто ты от удовольствия бьешь его и царапаешь ему спину, впиваясь ногтями в плоть и плавники. Ты чувствуешь его дрожь, и вызвана она не только тем, как ты беспомощно сжимаешься вокруг него. Рафаэля завораживают твои глаза. Они широко раскрыты и неотрывно смотрят ему в лицо с отчаянием, страхом, мольбой. Нежностью. Ужасом. Любовью. Такие человечные, такие хрупкие. Ты в состоянии сфокусироваться только на нем, всё остальное размывается в черноте морской бездны. Рафаэль это обожает – наконец-то он находится в центре твоего внимания. В его груди раздается низкий, довольный рык, а голубизна его глаз тонет в бесконечной тьме его расширенных зрачков, в отражении которых ты видишь свое испуганное лицо. Из-за криков у тебя начала кружиться голова. Рафаэль стонет, толкаясь глубже и потирая свой огромный хвост о твой болезненно чувствительный клитор. Твои связки сжимаются, издавая беззвучный стон, и ты видишь, как из горла вырываются пузыри. Рафаэль улыбается, обнажает заостренные зубы и клыки и наслаждается твоей дрожью, каждым болезненным спазмом, пока твои легкие изнывают без кислорода. Ему интересно, как они ощущаются, эти хрупкие мешочки, скручивающиеся у тебя внутри. Прижав ладонь к твоей груди, прямо над сердцем, Рафаэль чувствует бешеные стуки. Но затем они сбиваются, замедляются и слабеют, превращаясь в едва ощутимое биение под его рукой. Он мог бы наблюдать за тобой вечность. Ты царапаешь его предплечья, оставляя на них глубокие, кровавые следы. В глазах начинает темнеть. Он подрагивает, его член дергается внутри тебя от той боли, которую ты ему причиняешь, от того, как ты продолжаешь бороться вопреки вялым движениям и потяжелевшим конечностям. Твоя грудь вздымается в последний раз, глаза закатываются, а губы приоткрываются в молчаливой мольбе. Нет. Нет, продолжай смотреть на него. Увидев это, Рафаэль хмурится. Он хочет, чтобы ты смотрела только на него, хочет вернуть твое внимание. Навсегда. Он ревниво обвивает тебя хвостом, обнимая со всей преданностью, на которую способен человеческий возлюбленный, и наконец-то, наконец-то льнет к тебе, прижимаясь к твоим губам. Его ладони вновь обхватывают твое лицо, а клыки раздвигают твои губы, с поцелуем возвращая в твои легкие воздух. И ты вновь дышишь, плачешь в поцелуй, дрожа всем телом и держась за Рафаэля, как за своего спасителя. Ты делаешь именно то, чего он ожидал. Целуешь его в ответ. Отчаянно, самозабвенно, прижимаясь как можно ближе, будто не понимаешь, что деваться тебе всё равно больше некуда – над вами простирается лишь глубокая, бесконечная тьма моря. Его удовольствие скоро достигнет пика. Его тело источает то пугающее, глубоководное свечение, отбрасывающее на тебя тени. Ты принимаешь его даже сейчас, отчаянно желая тепла, безопасности, его. — Моя, — напевает Рафаэль тебе в губы на неизвестном тебе языке, упиваясь тем, как ты вновь и вновь льнешь к его губам, жадно вбирая воздух и млея под его прикосновениями, наплевав на всё. Наплевав на то, что понимаешь, кто он. Наплевав на то, что знаешь, чего он хочет. — Ты моя. Когда он наконец кончает, то чувствует, как его семя прорывается в твою матку, чувствует, как оно переполняет тебя, чувствует, как радостно твое тело принимает его. Ты – его идеальный человечек. И ты впервые серьезно задумываешься над тем, сможешь ли выжить, любя нечто вроде него.