Синицы

— Ой, не похоже, ой, халтура! — причитал Карпов, в который раз обходя вокруг Солдата. У того уже даже слегка голова кружилась. Этот выход из крио был странным. Настолько, что Зимнему казалось — или техники что-то напортачили со своим химлом и его так некачественно глючит теперь, или и вовсе он в анабиозе научился видеть сны. Очень нелепые сны. Поначалу все шло привычно. Разморозка — помывка — обнуление — читка кодов… Странности начались после. На беготню солдат и персонала Зимний сперва не обращал внимания, а когда мимо него, пыхтя и отдуваясь, протрусил толстяк с полковничьими звездами, едва не расхохотался. Но на всякий пожарный, прислушавшись к шепоткам вокруг, услыхал то, что и навело его на мысль о глюках. “Путч”, “ГКЧП”, “развал Союза”... Последнего он вообще не понял. Какого союза? С Кубой горшки побили, что ли? Или с кем еще? Ну, потому что не могло же это быть об СССР. Тот же Союз нерушимый. Республик свободных. Но чем дальше он прислушивался и приглядывался, тем больше выходило, что именно так оно и есть. В тот момент он уже начал что-то подозревать, но все еще тешил себя надеждами на глюки. Или сны. — Твой позывной на этой миссии — Синица, — хмуро сообщил Карпов, листая старенький словарик русско-английского языка. — Так точно, — отрапортовал Солдат, со скрытой растерянностью наблюдая, как куратор раскладывает на столе изрядно застиранную, когда-то черную майку-алкоголичку, а затем, выудив откуда-то флакончик с полузасохшим белым лаком для ногтей, старательно, аж язык высунув, то и дело сверяясь со словариком, выводит на ней “Who needs big tits?”. — Зинка меня убьет, — хмуро резюмировал он, почему-то разглядывая не кривоватое творение рук своих, а опустевший флакончик. — На, — ткнул он майку в руки Зимнему. — Наденешь, когда на свиданку со связным пойдешь. Солдат, знавший английский получше некоторых носителей языка, мог бы сказать, что “sinitta” подошло бы куда лучше, потому как со словом “tit” у него в голове шевелились какие-то неправильные ассоциации. Да и зачем было выбирать такой странный способ связи? Но по шее за препирательства с руководством получать ожидаемо не хотелось, и потому он всего лишь спросил: — А почему во множественном числе? — Для конспирации! — нервно рыкнул Карпов. Зимний натянул майку, провел рукой по левой лямке, высвобождая вылезшие из нее ниточки, застрявшие между пластинами протеза. — Куртка? — уточнил он. — Какая куртка, идиота кусок? Днем в Нью-Йорке в начале осени ты в ней будешь… — разозлился было куратор и тут же схватился за голову. — Твою мать! И умчался куда-то на крейсерской скорости. Это был уже второй бегущий полковник за последнее время, увиденный Зимним, и он по зрелому размышлению решил, что вполне может позволить себе впасть в легкую панику. Как выяснилось позже, результатом забега полковника оказался свежеубиенный поросенок, с которого была содрана шкура, наспех выделанная и пошедшая на маскировочный рукав для левой руки Зимнего. Сшит рукав был весьма искусно, даже приклеенные ногти, если не приглядываться, смотрелись как настоящие — неведомая Зинка, так и не убившая Карпова, а всего лишь поставившая ему фофан под глазом, постаралась не за страх, а за совесть. Правда, втиснуться в него Солдат смог только с машинным маслом, и двигать рукой в нем было неудобно, но это уже мелочи. И вот теперь, приклеив края рукава к плечу Зимнего “Моментом” и в который раз обрядив его в майку со странной надписью, куратор нарезал круги и тяжко вздыхал. Кожа полегшей за мировой порядок хрюшки на человеческую была похожа весьма условно. — Харэ множить энтропию, Вась, — наконец не выдержал этого зрелища старый сержант с синими буквами ВОВА на фалангах волосатых пальцев и синим же восходящим из-за горизонта солнышком на тыльной стороне кисти. — Распиши ему граблю под хохлому и всего делов. — Че? — растерянно отозвался куратор. — Хуй через плечо! — с досадой на глупость молодняка отозвался сержант. — Вот ты тугой! Под татухи ему манипулятор размалюй. У пендосов это не редкость. — За урку примут… — Ну и хули? Вы ж ему ксивы сделали чистые? — Железные. — Ну и нехуй вибрировать. Вон Санька потереби из второго взвода — он татухи бьет как картины пишет, а здесь и игла не нужна — кисточкой повозюкать. Найти только надо что-то… аутентичное. “Кто видел Могочу — тот видел Ад!” не прокатит. Санек, оказавшийся мелким вертлявым солдатиком в мешковато сидящей форме, и впрямь весьма талантливо разрисовал поросячью кожу рукава и даже немного — самого Зимнего. Воняло гадостно — боец использовал в том числе автомобильный лак, зато держалось намертво. Откуда Карпов приволок фото с образцами татуировок, ни Зимний, ни прочие благоразумно спрашивать не стали. — Во! Даже мыться можно, — довольно подытожил бойчишка, закончивший работу. — Не надо мыться! — огрызнулся взвинченный все эти дни Карпов. — Отклеится. И вообще, давай, шуруй отсюда! — турнул он прочь солдатика. — Будешь трепаться — язык вырву! — крикнул вслед. Что это не глюки и не сон, Зимний полностью осознал не тогда. И не в тот момент, когда его впихнули в видавшие виды джинсы, что в талии и жопе ему были велики размера на три — “Зато настоящие “левисы”, Солдат, цени! Бегемот от сердца оторвал!” — пошарпанные кроссовки, чью-то рубашку от парадки и ватник времен Хрущева. Но вот суровое “Нет денег на статье, а с поставками перебои” от куратора в ответ на требование патронов к верному “стечкину” ему абсолютно точно не могло привидеться ни в кошмаре, ни в самом трэшовом бэд трипе. — Держи, — всунул ему в ладонь Карпов тощую пачечку американских президентов. — И не вздумай на них харчеваться! Это на самолет до Нью-Йорка! Всей базой собирали. Через границу тебя перекинут… на сколько топлива хватит. А дальше ищи аэропорт. На точку встречи прибыть через полторы недели. — А… — оторопел Зимний. — А жить будешь подаянием. Ночевать на улицах. Ты суперагент или где?! — сурово отрезал Карпов и выпихнул его за ворота базы на взлетку. — По прибытию не забудь напомнить, чтобы тебя обнулили, — проорал он в спину Солдата вместо напутствия. *** Топлива едва хватило. На честном слове и на одном крыле пилоты, под угрожающий чих двигателей, еле дотянули через Берингов пролив до какого-то поля, пригодного для приземления, выставили Зимнего вон из салона, а сами убрели прочь — то ли корм для “птички” искать, то ли политического убежища. А Солдат, одной рукой придерживая необъятные джинсы, норовящие сползти несмотря на широкий потертый ремень, а другой крепко сжимая прикрученную проволокой ручку выданного на прощание куратором фанерного чемодана, обитого кожей умершего от старости дермантина, шагнул навстречу своей миссии. В чемодане покоились та самая майка для связи, смена серого казенного белья, брусок хозяйственного мыла, бритвенный станок “Ленинград”, пластмассовая расческа, зубная щетка с початой баночкой зубного порошка, тюбик “Момента”, флакончик просроченного машинного масла, на всякий случай спизженного Зимним на складе, “стечкин” без патронов и туго обтянутый пупырчатой кожей остов курицы, от долгой варки не утративший заупокойного синюшного оттенка и явно приходящийся близким родственником пресловутой швейковской корове. Ватник остался в джете как демаскирующий фактор. И чемодан, и его содержимое вызывали у Солдата смутные воспоминания, но ему было не до них. Он хотел жрать. Провинция и время года поначалу радовали, увы, нечасто, мелкими фермами, полнящимися разнообразными овощами и даже порой нехитрыми фруктами, тайга одаривала ягодами и грибами, но уже на вторые сутки зимнесолдатский организм, а вместе с ним и его хозяин, осознали, что являются консументами третьего порядка и вегетарианцами им не бывать даже под кодами. Времени на выслеживание и преследование лосей не было. Рыбу Солдат ловить опасался — для этого пришлось бы нырять, а ведь и без того края рукава уже приходилось подклеивать “Моментом”. К счастью, на более обжитой местности иногда попадались куры, утки, гуси и даже козы, а Солдат твердо помнил армейский закон: быстро спиздил и ушел — называется “нашел”. Но после выхода к первому же междугороднему шоссе ситуация ухудшилась. Вместо мелкой живности и картошки с репой тут водились жалостливые автостопщики и дальнобойщики. Некоторые из них были готовы не только подобрать подозрительного бродяжку, но и поделиться с ним своей нехитрой снедью, да на этом и все. На таком подножном корме путешествовать оказалось быстро, но голодно, потому американские президенты закончились через четыре дня. Как итог — злому как собака и голодному как волк, воняющему потом, немытому Зимнему пришлось пробираться до конечной точки в багажном отсеке самолета. Там, по запаху найдя какие-то деликатесы в чемоданах граждан, которые порядка в мир не несли и, видимо, потому вкусно и сытно ели, нормально мылись и путешествовали в предназначенных для того салонах, Солдат заморил червячка, заедая колбасу из лосятины и копченую рыбу клюквенным вареньем, запивая все это за неимением воды разнообразным алкоголем, и задумался, сжимая в объятиях фанерный чемодан уже без курицы внутри и ручки снаружи. То ли алкоголь внезапно подействовал, то ли непривычная еда, то ли вид обезрученного чемодана, но на нью-йоркскую землю Зимний ступил мрачным, неохотно отгоняющим мысли о развале родной страны и некомпетентности руководства не менее родной организации, допустившей подобное и бросившей свой филиал на произвол судьбы, сжимающим в кармане ополовиненный тюбик “Момента” словно оружие последнего шанса. На странные взгляды встречных людей он не обращал внимания. Хотелось вымыться, переодеться во что-нибудь чистое, поспать не под открытым небом и не скрюченным в три погибели в автомобильном салоне и больше в ГИДРу не возвращаться, как в недостойную владеть таким замечательным оружием как Зимний Солдат. То, что все это ему не светило, настроения не улучшало. То и дело всплывавшие в памяти видения нескладного мелкого драчливого белобрысого пацаненка — тоже. Помыться ему все же удалось — в фонтане ночью, кое-как обмотав левую руку подобранным разодранным пакетом, а поспать в каком-то подвале, но настроение от этого еще больше изгадилось. Снова хотелось есть. Честь советского офицера, молчавшая при экспроприации мелкого домашнего скота, проснулась при мысли о магазинных или карманных кражах. Кое-как договорившись с ней при помощи термина “проклятые капиталисты, угнетатели трудового народа”, Зимний стащил в огромном магазине хлеб, большой оранжево-желтый фрукт, оказавшийся впоследствии противно горьким, и бутылку приторно-сладкой, со странным привкусом коричневой минеральной воды. Охранники магазинов явно замечали его и даже пытались не пускать внутрь, но, кидая странные взгляды на его руку, отступали — то ли от так и не исчезнувшей до конца после мытья вони, то ли опасаясь хмурой рожи; разбираться не было ни малейшего желания. *** Шел пятый и последний день оговоренного срока встречи со связным. В первые четыре никто не пришел, и Зимний, сидящий на хлебно-водяной диете, сатанел все больше. Он уже ничего не понимал ни в этой миссии, ни в этой стране. Все часы, что он просиживал от сердца оторванные Бегемотом “левисы” на лавочке в оговоренном месте, вокруг него крутились странные мужчины, некоторые из которых больше напоминали женщин. Да что там! Часть из них даже косметикой пользовалась! Они облизывали его масляными взглядами, но подойти решилась лишь пара бугаев, отчего-то вздумав просветить его на тему, что шлюхам, тем более грязным, здесь не место. Когда дискуссия из высперных рамок философских рассуждений вышла на низменный уровень физической риторики, Зимний отреагировал соответственно, и теперь бугаи отдыхали на природе. Или под ней — это насколько глубоко смотреть. Ежедневно подходили полицейские, проверяли документы — хоть тут ГИДРА не налажала, — и туманно предлагали помощь. Солдату помощь была не нужна. Он уже решил, что если и в этот день никто не придет — обратно он не вернется. Улетит в Европу, в одну из ее тихих провинций, или осядет в глуши тут. Однажды — подкинула ему потихоньку оттаивавшая память, — он уже пытался бежать. Глупо, бестолково, нелепо. Сейчас будет умнее. Пусть придется перебиваться поденщиной — все лучше, чем сидеть на привязи в организации, которая на словах провозглашает порядок, а на деле сама среди себя порядка навести не может. А после обязательно выяснит, кто такой “Стив”, чье имя то и дело возникало в памяти, и как он связан с тем вертлявым белобрысым. Но сегодня ему повезло. Или не очень, с учетом нежелания вновь быть пристегнутым на шлейку. Солнце уже клонилось к закату, даря городу долгожданную прохладу, когда рядом с ним на лавочку опустился молодой парень. Мужчина — поправил себя Зимний мысленно, вглядевшись в золотисто-карие глаза. У “парней” не бывает взглядов словно через прицел, военной выправки, не скрываемой модным прикидом, проскальзывающего звериного оскала в улыбке и въевшейся под ногти оружейной смазки, чей запах не заглушал даже приятный парфюм. — Откуда же прилетели к нам эти птички? — произнес он пароль с усмешкой, не дошедшей до глаз, пристально глядя на грудь Солдата, и того отпустило напряжение последних дней. Должно быть, не все так плохо в ГИДРе, как он накрутил себя, раз в ней служат такие орлы, как этот куратор. — Оттуда, где их никто не мог согреть, — радостно отозвался Зимний. Брови на подвижном, красивом лице куратора взлетели вверх, но он тут же вернул себе насмешливо-спокойное выражение. — Во многих же гнездышках на пути они заночевали, — сказал он непонятное, разглядывая левую руку Солдата, на которой помимо паутины виднелась символика техасского синдиката, MS 13, Ангелов Ада, Ку-клукс-клана и отчего-то клоунского лица плюс SUR 13. Зимний в ответ промолчал, не в силах уловить намек. Сейчас он не мог представить, какое впечатление производит на собеседника — грязный, кудлатый, исхудавший, очевидно голодный парень с явным отпечатком военного прошлого, в потасканной одежке с чужого плеча (точнее, жопы), мешаниной несовместимых наколок, посреди Гринвич-Виллидж с вопросом о наличии нуждающихся в больших сиськах, написанным какой-то хуйней на старенькой майке. — Добро, — хлопнул себя по коленям куратор, поднимаясь и, видимо, что-то решив. — А не хотят ли птички отогреться в теплых руках? — Хотят, — тоже поднялся Зимний. Он действительно хотел — этот американский куратор понравился ему с первого взгляда. Единственный из всех, за долгую жизнь Солдата, который ему пришелся по душе и ради которого он готов был дать ГИДРе второй шанс. Куратор уже протянул ему руку, приглашая следовать за собой, как позади, сквозь кашель, сморкание и пыхтение раздалось гнусавое: — Откуда же прилетели к нам эти птички? Зимний стремительно обернулся. Перед ним был низенький, с намечающейся проплешиной человечек, явно не утруждающий себя походами в спортзал и отчаянно шмыгающий распухшим, покрасневшим носом. И, словно гром с ясного неба, шибануло — он ошибся! Принял случайного прохожего, нечаянно ляпнувшего дурацкую фразу, выбранную в качестве пароля, за местного куратора. Теперь нового знакомца — сильного, искрящегося жизнью красавца, который чувствовался так правильно, так притягательно жарко, придется убить, чтобы последовать за этим истекающим соплями жирдяем. Вернуться туда, где сотрут память и о нем, и о задиристом светловолосом мальчишке, и об усталой немолодой женщине со все еще яркими большими серыми глазами, застирывающей в жестяной лохани рубашку от кровавых пятен и приговаривающей “Ох, сынок, сынок…”, и о веселой девчонке с тугими косичками... Все в Зимнем противилось этому, но ГИДРА… но миссия… Внезапно его оттерло назад мускулистой жесткостью широкого плеча. — Ты опоздал, мужик, — раздалось насмешливое, но чуткое ухо Солдата уловило в этой насмешке очевидную угрозу. — Эти пташки — мои. Жирдяй уставился на третьего участника мизансцены слезящимися глазками и, проворчав себе под нос что-то вроде “Развелось пидоров”, раздраженно приказал: — Солдат, устрани этого кретина и шагу! И так из-за тебя с температурой из постели вылез! Не-куратор обернулся к Зимнему, вроде бы не обратив внимания на это “устранить”. Но теперь в его лице не было ни нарочитой расслабленности, ни насмешки, глаза смотрели пристально, цепко, холодно. И Солдат по характерной стойке, вроде бы совершенно естественно задержавшейся правой руке у бедра и моторике левой, выдававшей знатокам наличие ножа скрытого ношения, понял, что видал тот подобных “устранителей” в гробу. Не раз и в буквальном смысле слова. — Ты знаешь его? — спросил не-куратор резко. Солдат помотал головой, отступая на шаг назад. — Хочешь пойти с ним? — Нет, — одними губами ответил Зимний. — Нет, — сипло повторил он. — Нет! — Тебе придется испариться, мужик, — бросил не-куратор жирдяю тоном, вымораживающим похлеще самых продвинутых криокамер. Однако тот, явно не понимая намеков, продолжая что-то бормотать про тупых пидарасов и, путаясь в полах пиджака, неумело потянулся, очевидно, к кобуре. Но не успел Зимний что-то предпринять, как-то защитить не-куратора, как увидел быстрый, почти без замаха удар в грудь, заставивший жирдяя захлебнуться воздухом и начать оседать, пуча глаза. Не-куратор быстро подхватил его, усаживая на скамейку, а Солдат едва не задохнулся от казалось бы неуместного в данной ситуации восторга — такой удар, вызывающий разрыв стенок сердца и сердечного клапана, мог нанести далеко не всякий боец. — Не беспокойся, парень, — меж тем обернулся к нему не-куратор, кладя Зимнему руку на левое плечо, — он… И тут “Момент”, выбрав самый неподходящий момент, сдал позиции, одновременно лопнула плохо выделанная поросячья кожа и начала сползать, обнажая серебристый металл пластин протеза и полыхающую гранатом звезду. Зимний забыл, как дышать, замер, будто припечатанная железной перекладиной мышеловки мышь, разрываясь между желанием бежать, ужасной необходимостью устранить человека, узнавшего его секрет, отчаянным нежеланием делать это, страхом перед ГИДРой… Но внезапно на его плечи легла легкая куртка, окутывая теплом, чувством защищенности и легким ароматом оружейной смазки, пороха, сигаретного дыма и отчего-то… дома? — Солдат, — утверждающе произнес хрипловатый голос не–куратора, а его ладонь спокойно и уверенно сжала металлическое плечо, укрытое ветровкой. — Зимний Солдат, — выдохнул Зимний в ответ, с трудом заставив себя поднять взгляд. — Командир элитного отряда независимых наемников Страйк, — представился не-куратор. Это “командир” внезапно отозвалось в груди Солдата так правильно, так сладко, не то что отдающее надменным презрением “куратор”. Однако затем послышалось заставившее сжаться: — Ты можешь уйти. Забыть обо всем и не оборачиваться, но… — и в сердце Зимнего вновь робко распустилась надежда, а не-куратор, метнув быстрый взгляд себе за спину на покойника на скамейке, закончил: — Можешь пойти за мной. Со мной. Служить только отряду и себе. До тех пор, пока считаешь нужным. — Да! — выпалил Зимний, и Командир протянул ему ладонь: — Брок Рамлоу. — Баки, — внезапно вспыхнуло в памяти, а затем еще одно. — Баки Барнс. Командир крепко пожал ему руку, а затем притянул в объятия, похлопал по спине, и Зимний, внезапно обретший имя, уткнулся лбом ему в плечо. — Ты поможешь найти Стива? — нежданно вырвалось у него. Командир отстранил его, вгляделся не в глаза — в самое нутро. — С того света достану, — камнем упало обещание, и Зи… Баки уверился. Достанет. Вырвет из зубов Смерти, кем бы тот Стив ни был и сколько бы веков назад не жил. Вырвет и поведет за собой — как сейчас самого Баки. В ветвях старого парка на Гринвич-Виллидж, внезапно забыв о закатившимся солнце и несмело пока вспыхнувших звездах, торжествующе защебетали, засвистали большие синицы.