Молодость + Вампир

Полная луна сочилась сладкой болью, как переспелый плод. Гин не мог отвести от неё взгляда. Каждое полнолуние его сердце переполняли незримые силы, бледно-алой патокой льющиеся с неба. Другие называли это простым усилением способностей, но для оборотня подобные слова звучали вульгарно. Мориока Гиней давно оставил все попытки высказать, что с ним происходило каждый месяц. Всё, что у него было в жизни, становилось ярче, острее, темнее, больнее. В такие ночи ветер что-то срывал с бледного звёздного купола и трепал им прямо у него перед носом, как собачьим сухариком. Это был запах жизни: его и не его одновременно. Стремительной, насыщенной, дикой — и хрупкой. Она таяла в лучах рассвета. Гин упивался этой небесной кровью: каждый раз, как последний. Холодный свет переполнял его, и он ревностно берег этот подарок луны, позволяя себе лишь ставшую фирменной за все эти годы улыбку — чтобы другие не спрашивали. Иные дни не могли сравниться с полнолунием. Завтра его покинут все чувства, зрение, обоняние, вкус, что подарила ему луна. Странная, унылая жажда возведет вокруг него черный айсберг, в котором он перестанет быть, пока его заглохнувшее сердце не оживет вновь. От ночи к ночи. Ни страстей, ни слёз — лишь укусы беззубой скуки на зачерствевшем уме. Сегодня она напоминала прилипшую к небу таблетку. Её свет был живительной капельницей, сквозь которую в него струилась кровь. Глаза Гина жадно впились в сияющее пятно наверху, одержимо выискивая облака поблизости. Только бы полюбоваться ею подольше. Только бы она не исчезла. Он держался за эту капельницу, как смертельно больной. На то были причины. Мориока в один прыжок вскочил на толстую ветвь дуба, устроившись в кроне высочайшего дерева в округе, после чего взглянул на восток. Застывшая в бескрайнем небе, как в янтаре, луна была символом всех тех вещей, которые Гину не суждено иметь. Склеить, наконец, Куроно Куруму; жить в мире людей без налоговых обложений; уметь скрывать свою волчью дикость; превзойти Аоно-куна в популярности. Отонаши-семпай. Взгляд Гина на мгновение погас, утонув в океане воспоминаний. Его первый год в Академии выдался трудным. Скука скручивала его сердце в морской узел, проедая дыру и заставляя искать острых ощущений: драки, флирт, расставания. Жизнь вокруг казалась ему ненастоящей. Разбитые морды, разбитые сердца — все это утратило свой былой запах. В то время первогодка Мориока Гиней испытал на себе все прелести волчьего взросления. Естественно, тогда он не понимал, что с ним происходит. Ему казалось, что это типичный для любого подростка пубертат. Некому было рассказать Гину о том, что такое быть оборотнем. В приютах никто о таком не поведает. Ему приходилось учиться всему самостоятельно: читать книги в библиотеке, прислушиваться к интуиции, к своему нутру. И всё равно этого не хватало. Даже познакомившись с луной и её холодными небесными силами; даже научившись двигаться стремительно, как молния; даже познав собственную неуемную собачью страсть — он не чувствовал ничего. Среди германских народов бытовало поверье, что есть монстры, у которых нет родного мира. Если люди принадлежали миру людей, суккубы — миру сновидений, а юки-онны — сокрытым в метели деревням, то оборотням возвращаться было некуда. Они могли проникнуть куда угодно, путешествуя между мирами, пробуя маскироваться под кого-то, кем они не являлись, могли обратить людей в себе подобных — но у них не было дома. Они ютились на пограничье, близ ничейных земель, под заборами, как дворняги. Они могли занять территорию, но никогда не могли назвать её своей, поскольку сами были слугами — не у какого-нибудь хозяина, а по своей натуре. Слуга ничем не способен обладать. Даже луна обнажалась перед ними лишь на одну ночь, а затем смущенно пряталась под платьем тьмы. К таким же изгоям относили и сирен. Говорят, что раньше они были богами, но потом впали в немилость и уподобились остальным демонам. Крылатые создания ангельской красоты, способные опуститься до людоедства. Ни один из миров не желал приютить подобное извращение природы. Ни на небе, ни под землёй их никто не ждал. Оставшиеся от былых времён крылья казались злой шуткой жизни, вымученной перепевкой чьей-то чужой песни. Хотя Мориока узнал об этом задолго после знакомства с Отонаши Сан, его к ней потянуло, как тянет дворняжек лечь поближе друг к другу возле теплотрассы. Однажды он разозлил её так сильно, что впервые увидел её крылья и услышал её голос. Когда оглушение прошло, а в нем нашлись силы выбраться из-под завалов парт и стульев, он испытал то, что мужчины образованнее него называли благоговением. Эта миниатюрная, безобидная третьегодка зажгла в его сердце то, что раньше могла разжечь только полная луна. Оборотни могли лишь подчиняться, но не обладать, и Гину было совершенно естественно влюбиться в девушку, которая усмирила его. Из-за неё он записался в клуб журналистики, из-за неё он решил не приставать к девушкам и не драться в её присутствии. Она источала идеальную симметрию внешней и внутренней красоты. Она была родом из междумирья, прямо как Гин. В редкие моменты, когда она говорила, он видел сверкающее кольцо нимба, что излучалось у нее из горла. Только он мог увидеть её всю. Уход Сан был чересчур формальным, чересчур дружеским. Когда эта связь — этот поводок верности, тепла и обожания, сплетенный за все эти месяцы, так бесцеремонно оборвался, он понял, что Сан смотрела на него так же, как и на остальных. Её ангельское отношение ко всем делало из нее прекрасного друга, народную любимицу. Но в глазах Гина эти нежность и грация были прочно напрочно сплетены с запредельной силой. Когда его впервые омыло мощью её голоса, в него словно вдохнули жизнь, а когда Сан выпустилась — из груди его испарилось все то, что он так ревностно хранил. Она ушла, а он так и остался на месте, словно обратившаяся тыквой карета, пока класс провожал её, желая удачи. Он нырнул обратно: туда, откуда Отонаши его вытащила своей слепой теплотой. Гин пообещал себе, что дважды в него молния не ударит — и потому спасся единственным понятным ему способом. Девушки и драки, соблазнения и поклонницы, разрывы и истерики, внутренние клятвы и их преступления. Сейчас они были квиты. Зачем ей было о нем вспоминать? Сан наверняка слышала от девчонок о его похождениях — такой непорочной чистоте ни к чему связываться с таким животным, как он. Ему было далеко до Аоно Цукунэ: у этого парня был неслыханный козырь в рукаве, о котором Гин догадался лишь недавно. Цукунэ был абсолютно нормальным. Его не били в детстве, он не был сиротой, его любили родители, и он нормально относился к девушкам. И ежу было ясно, что любил он лишь Акашию Моку, но студенток безотказно привлекала широта его души, его сильное сердце. Так вели себя нормальные парни. По меркам тех, с кем он дрался — так вели себя слабаки. Подлизы. Но Цукунэ доказал, что он не слабак: не когда получил способности от Моки и старика Тохо, а когда раз за разом вставал между врагом и своими друзьями. Когда брал удар на себя и потом проводил неделю в койке. Аоно-кун умел дружить и любить так, как любят и дружат нормальные люди. С нормальными могло быть скучно, но они нравились всем. Гин не располагал подобной роскошью, и ему нечего было предложить такой, как Сан. Она была другая. Он держался за каждый её взгляд, каждый росчерк её водного маркера на разговорной табличке. Качался с ней на нитях молчаливого понимания. Принятия. Опеки. Одной луны ему стало мало, но он понимал, что их связь не продержится долго. Мориока боялся даже касаться её, будто она могла случайно раствориться. Было понятно, что это лишь мечты. Как оборотень, он привык влюбляться в то, до чего никогда не сможет достать. Мечтам надлежит оставаться мечтами, Луне надлежит оставаться далеко на небе… Возможно, он просто нервничал перед экзаменами. Мориока-кун не знал, что именно заставило Сан приехать в Академию Ёкай снова, спустя почти два года после выпуска. Надоумила ли её хозяйка отеля, или же она сама решила навестить всех по доброй памяти — Гину было безразлично. Он ухватился за этот шанс и не собирался его упускать. В этот раз он все ей скажет, даже если с треском опозорится и получит отказ. Сладкая боль полнолуния не позволит ему идти окольными путями. Его прикованный к восточному туннелю взгляд жадно выискивал автобус, что должен был показаться с часу на час. *** Академия Ёкай видала и более беспокойные ночи, чем эта. Врождённая природа студентов — преимущественно, мужской их половины — обеспечивала школе как минимум одно громкое происшествие каждые две-три недели. Гормоны распаляли демоническое либидо школьников, вследствие чего инциденты разворачивались по уже опостылевшей программе — менялось лишь место действия. Виновниками сих торжеств всегда оказывались несколько парней, не более двух девушек, а также кардинальное несогласие сторон о том, являлись ли приставания признаком настоящей, чистой любви. Частота и характер происшествий столь сильно отпечатались в коллективном сознании, что ими, как по календарю, отсчитывали учебные семестры. Некоторые энтузиасты даже брались предсказывать ближайшие крупные потасовки с помощью карт таро, а другие были готовы заплатить за это. За подобными происшествиями — особенно с участием второгодки Аоно Цукунэ — тенью шагали ужасные убытки. За прошедшие пару лет в академии приходилось ремонтировать бассейн, коридор, медпункт и несколько классных комнат. Шикигами директора каждый раз с завидной скрупулезностью воссоздавали изначальный архитектурный стиль заведения. Впрочем, на некоторых стенах красовались бетонные заплатки, что придавало школе фактурного провинциального шарма. Студенты с неумелой маскировкой и вовсе делали такие комнаты эстетическим порталом в Саитаму или иные не обремененные добросовестностью районы Японии. Спасало ситуацию лишь то, что бетонные заплатки имели в себе примесь золотого лака, благодаря которому классные комнаты походили на огромные миски кинцуги. В свое время клуб журналистики делал немало выпусков о реставрации классных комнат и о том, зачем бетонным заплаткам нужна была позолота. Редакторы сошлись во мнении, что золотой лак был просто-напросто очередной прихотью директора, который, безусловно, стоял за всеми странными нововведениями в школе. Хотя директора уже не было в живых, странности в учебном заведении отнюдь не закончились. Сегодня в академии не было ни драк, ни разрушений. По сравнению с другими ночами, эта была настоящей идиллией — что, впрочем, не помешало Куроно Куруму проснуться от назойливого гула за стеной. Студенческий кампус тихо закипал от оживленного потока студентов. Шествие молодых демонов что-то подгоняло и будоражило: река из парней и девушек неслась по артериям коридоров. Внезапный всплеск суеты оживил собравшуюся было уснуть Академию Ёкай. Беспокойно перешептываясь, подростки с организованностью пожарной эвакуационной процессии стягивались к актовому залу академии. Услышав суету за дверью, Куруму навострила уши, её дыхание замерло. Она выползла из-под простыней и сонливо зашагала к выходу, лишь у порога вспомнив, что на ней было одно белье. Вернувшись к гардеробу, проверила время: на тускло светивших в полумраке часах было десять вечера. — Кому приспичило подорваться в такое время?... — пробормотала она сквозь зевок, практически вслепую опоясав юбку вокруг бёдер и застегнув пуговицы рубашки. Куруму не нравились сюрпризы. Хоть она и умела импровизировать, любые срывы устоявшихся планов приводили её в бешенство: от неожиданной массовой суеты поздним вечером до жестоких засад от Моки и Мизоре, что случались строго в моменты ее уединения с Цукунэ. Её отнюдь не радовал срыв устоявшегося в рутине “бьюти-слипа”, особенно сейчас, когда её суккубьи способности манипулировать сновидениями крепли с каждой новой ночью. По словам мамы, это было частью взросления любого суккуба, и Куруму нравилось взрослеть. Она была уверена, что через каких-то пару недель сможет заказывать себе любое сновидение на ночь, как в кино. А если она сможет проникнуть во сны Цукунэ… Сердце встрепенулось от мысли о нём, и глупый мечтательный смешок вырвался у неё из груди. Щеки загорелись от прилива чувств, а мысли стали соскальзывать в любовные фантазии, столь уместные в такое время суток. Раздражение от прерванного сна, однако, по-прежнему саднило на сердце, и Куруму продолжила одеваться. Ей хотелось узнать, что именно Академия Ёкай сочла важнее здорового отдыха. Она привстала на одной ноге и принялась натягивать любимые дутые носки, как вдруг за спиной раздался щелчок. Куруму взвизгнула, резко обернувшись, и чуть не шлепнулась на пол. В открытых дверях, обрамленная клиническим белым светом коридора, словно явившаяся по её душу шинигами, стояла Мизоре. Несмотря на темные очертания, лохматые волосы выдавали её с поличным. Как и Куруму, она явно была спросонья, внешне походя на помятый одуванчик. — Мизоре! — выдохнула она гневно и облегченно. — Тебя что, стучаться не учили?! Затемненный силуэт Шираюки чуть шевельнулся, и её, будто бы бестелесный, голос отозвался в привычной деревянно-прямолинейной манере: — Ты пропустишь концерт. Куруму прищурилась, пытаясь разглядеть её лицо. — Концерт? — Ты не знала? Отонаши Сан приехала, — объяснила Шираюки, сделав шаг внутрь комнаты и окинув её взглядом искушенного домушника. Куруму нахмурилась, перебирая в голове события последних дней. Она пыталась вспомнить о подобных новостях, но поняла, что все её мысли занимал Аоно Цукунэ. Его не было рядом, но он изводил её ум, как въевшийся в глаза дым после пожара. Даже суккуб не мог похвастать такой хваткой над чужой волей. Она натянула последний носок и с кошачьей грацией проскользнула в школьные ботинки. — У меня были дела. — Конечно, — констатировала Мизоре, отследив её маневр. — Все идут в актовый зал. Наверное, нам тоже стоит. — Цукунэ там? — Вряд ли он такое пропустит. Они вышли в коридор, и Куруму заметила, что волна студентов успела уйти далеко впереди них. Отголоски толпы глухо рокотали за стенами кампуса. Девочки пошли следом. Без студентов кампус выглядел странно, по-другому: в нём повернули некий невидимый рубильник. В любой другой вечер за дверьми раздавалась смазанная предсонная болтовня школьников. Теперь же только весенний ветер свистел вдоль опустевших коридоров. Некоторые двери закрыли не до конца. Куруму вспомнила, как осталась с Мизоре на позапрошлые летние каникулы в академии ради тренировок. Они вместе гуляли по безлюдной школе, время от времени помогая Руби с хозяйственными вопросами: привести в порядок классную комнату, доставить директору посылку, переставить мебель то тут, то там. Сейчас было чувство, будто бы кто-то дернул вожжи времени и повернул его вспять на пару лет. Образы пустующей школы наводнили сердце Куруму тем, что Мизоре называла “дрейфом счастья”. Ей нравилось и это чувство, и то, как Шираюки его описывала. Её странность стала ощущаться совсем родной. — А вообще, я всё-таки вошла к тебе через дверь, — внезапно выпалила Шираюки, выудив Куруму из глубин ностальгии. — Что? — Ты сказала, надо стучаться, а ведь я могла воспользоваться еще тремя другими входами в твою комнату. Судя по всему, она ожидала благодарности. — Что ж, это прогресс, Мизоре! — откликнулась Куруму, снисходительно положив ладонь ей на макушку. — Глядишь, к концу года перестанешь вечно прятаться под столами. — Даже не рассчитывай, — холодно предупредила Шираюки. Куруму проигнорировала её комментарий. Она прекрасно понимала тонкости поведения Мизоре за два года и потому с лёгкостью считывала, когда она шутила, а когда говорила всерьез. Лунный багрянец разлился по ночному воздуху. Хотя осень еще не вступила в свои права, вид мертвых костлявых деревьев невольно заставлял поежиться от воображаемого холода. Пропитавшие окрестности школы красные тона напомнили Куруму о шпионских боевиках, которые Мизоре ей показывала: в них красный свет появлялся при включении аварийного питания на военной базе. Для людей это был знак тревоги и опасности. Для Куроно Куруму это был знак, что она дома. Трусливо прижавшиеся к луне облака напоминали ей розовую сладкую вату. Вдалеке, у входа в актовый зал, они заметили остальную академию. Толпа уже проходила внутрь помещения: медленно и туго, словно патока. Они синхронно стали всматриваться в поток студентов и зашагали быстрее. Цукунэ и остальные явно зашли внутрь первыми. Возле входа процессия замедлялась и потихоньку превращалась в толкучку. Шираюки нахмурилась, вынув леденец изо рта. — Просто так мы здесь не пройдем, но можно проникнуть в обход. У южной стены есть вентиляционный— — Предоставь это мне! Ускорив шаг, Куруму вышла вперёд и потуже затянула пучок волос. На её лицо легла улыбка, заготовленная специально для мальчиков. Данные светские навыки она оттачивала два года. Два года подобного опыта у суккуба были равны двадцати годам у любого другого человека или монстра. У толпы не было шансов. Подобно водному потоку, столкнувшемуся с острым утесом, мальчишки у входа расступились перед парой метко и изящно изложенных фраз. Ими можно было обернуться, как лентами струящегося шелка. Мизоре ускорила шаг, поравнявшись с Куруму, ощущая на себе дюжины очарованных взглядов. — Впечатляет, — признала Шираюки, когда они углубились внутрь коридора. Её голос был мягок, как мартовский снег. — Все мужики могут стать твоими. И ты даже не использовала йоки. Куруму почувствовала, как хмурится, потупив взгляд. Когда ей приходилось говорить с Мизоре по душам, что в последнее время случалось все чаще, её сердце словно застилали пасмурные тучи. Когда Мизоре говорила с ней, ей становилось тяжело отворачиваться от реальности. Реальность выглядывала из-за каждой двери, словно наваждение или призрак, истощая её силы. С тех пор, как она случайно загипнотизировала Цукунэ; с тех пор, как она поняла, что ей не нужен слепой безмозглый раб. Когда она поняла, что в любовь попросту нельзя играться — а она игралась непростительно много. — Они мне не нужны… Но ты это и так знаешь, — добавила она, стараясь не смотреть Мизоре в глаза. Взгляд Шираюки не моргал, прикованный к ней. В последние дни она стала посланником этой холодной, жестокой, мудрой реальности. — Похвально. Но я вижу, что ты не можешь его забыть. — Да, — ответила Куруму, почувствовав, как её голос надломился. — С другой стороны, ты тоже. — Верно, — спокойно ответила Мизоре. Слишком спокойно. Куруму лишь фыркнула в ответ, вновь выставив перед собой ширму наивной возмущенности. Спокойствие Шираюки лишний раз доказывало, что она и вполовину не любила Цукунэ так сильно, как она! Реальность снова отступила: скрылась в шелковистых складках иллюзий. Иллюзии всем суккубам были второй материнской утробой. В конце коридора их поджидал людный актовый зал. На потолке были развешаны гирлянды и странная чёрная ленточная мишура. По бокам сцены уже расставили усилки и прочую звуковую аппаратуру. Прожекторы сверху наводнили актовый зал бледно-лиловым светом, в центре помещения сновали студенты с пластиковыми стаканчиками в руках. На стене Куруму заметила плакат — судя по всему, единственный на всю школу, раз о концерте она узнала только сейчас. На постере красовались Отонаши и Марин-сан — хозяйка прибрежного отеля, который в прошлом году чуть не разнесли прихвостни Фэйри Тейл. Они стояли спина к спине, повернув головы к камере. Контрастными буквами под ними было написано: "Только 15 мая! В актовом зале Академии Ёкай состоится концерт нашей выпускницы Отонаши Сан и её подруги-человека Кавамото Марин! Дуэт порадует перепевками лучших рок-хитов! Начало в 23:00. В программу включены напитки, приветствуются тематические наряды в стиле: полосатые чулки, свитера с длинными рукавами, черная помада. За подробностями обращаться к Тоджо Руби." Была ещё одна строка в самом низу мелким шрифтом: "На спутника-человека наложены особые чары, защитные глифы и обереги против всех видов нечисти. Любые попытки убить или съесть Кавамото-сан будут пресечены и жестоко наказаны тяжелейшей магической порчей с последующим исключением из академии." Походив по залу, они увидели среди сгущавшейся толпы Руби в тематическом костюме с подносом в руках. В этот раз на ней был черно-розовый наряд из популярной в середине 2000-х моды, а прическа была присобрана в слабую шишку внизу. Увидев Куруму и Мизоре, она помахала им рукой. — Привети-и-ик! — окликнула она их. Дабы всё в этом мире сохраняло идеальный баланс, Господь наделил Тоджо Руби крайне заразительным энтузиазмом в уплату за тревожные мазохистские наклонности, и потому Мизоре и Куруму инстинктивно пошли на её зов. Когда Руби шагнула в сторону, из-за её спины показались Цукунэ, Мока и Юкари. Трое вели себя тихо, не считая очередных поползновений Юкари в сторону своих спутников. Оба старательно игнорировали её знаки внимания. Мизоре первой вышла вперед и положила ладонь на голову маленькой ведьмы, мгновенно сковав Юкари в заледеневшей позе озабоченного отаку. — Привет, Цукунэ, — улыбнулась Шираюки трепетно. — Девочки… На последнем слове она подняла руку, и Сендо-тян тотчас оттаяла. Едва это произошло, как Юкари скрипнула зубами, сжав волшебную палочку, и в воздухе просвистело корыто. Его аэродинамические характеристики были давно известны всему Клубу Журналистики, и потому Мизоре и Куруму ловко увернулись от разъяренной посудины. В привычном самоотверженном порыве Цукунэ стал между ними и спустя секунду попал под перекрёстный огонь. Помятая жестяная утварь рикошетила от него, пока Юкари не опомнилась, ослабив магическую хватку на корытцах. Куруму тут же рванула к упавшему парню, наперебой с Юкари щебеча над ним. — Смотри, что ты наделала! — простонала она, трепетно тронув свежие шишки у него на лбу. — Ты же у нас вундеркинд, как можно так мазать заклинаниями! — Замолчи, корова! — Третий год скоро будет — и ни меткости, ни изящества! Пока они переругивались, а Мока ошарашенно созерцала эту импровизацию первой помощи, их взгляды невольно скользнули на Мизоре, безучастно засунувшую руки в карманы толстовки. — Это всё из-за тебя! — завопили они почти хором. — Либо корытом по лбу, либо терпеть твои домогательства, — пожала Шираюки плечами, глядя на Юкари. — Тут одно из двух. — Ах ты!.. — Хватит! — рявкнула Мока, от чего весь актовый зал на секунду затих — и тут же покраснела. Она присела над Цукунэ, заправив прядь волос за ухо и приковав шокированный взгляд к шишке у него на лбу. — Ты как? — После драк с Фэйри Тейл такие раны — это ничто, — отмахнулся Цукунэ, не сдержав смешок. Мока ровным внимательным взглядом проследила, как он поднимается, словно изучала повадки добычи на охоте. — Хорошо, — коротко сказала Акашия и обвила обе руки вокруг его плеча, на секунду прикрыв глаза. — Ты слишком фривольно используешь свою магию, Мизоре. — Ладно вам, — сказал Цукунэ. — Ничего страшного не случилось. Говорю же, я в норме. — Хокуто, Кирия, Тохо Фухай, посторонитесь... Юкари и Мизоре идут, — усмехнулась Руби, покачав головой и вручив новоприбывшим по стаканчику лимонада. Между ними призрачной мимолетной ребятней пронесся смех — открытый и добродушный; какой бывает только у тех, кто давно друг друга знает и никак не пытается переделать. — Ну… — Мока прижалась Аоно-куну чуть ближе и огляделась. — Когда ждать Сан? — Эта черная мишура — её рук дело? — задумалась Юкари. — Странный декор, странный… — Как по мне — больше похоже на ленту из аудиокассет… — вставила Руби, задрав голову кверху. — Они хорошо идут к фотосессиям в стиле гранж. Все как по команде физрука повернули головы к ней. — Что? — Что?... — эхом переспросила она. — Я об этом читала. — Где? — Ну… когда была завучем для Микогами. — На невозмутимом лице Руби предательски проступил румянец. — А вы думали, что это Гин подбирает фотографии и костюмы для школьных листовок? Пока остальные маневрировали между невежеством и восхищением тем, как Руби удавалось делать столько вещей одновременно, слова о Гине потушили огонь всех прочих мыслей в голове Куруму. У них с Мориокой Гинеем были странные отношения. За последние два года Куроно-тян так и не смогла понять, какие порывы вели этого оборотня. Хотя на нём висело много ярлыков и титулов (самым популярным и неизменным из которых оставался “Донжуан Ублюдочный”, её собственного авторства), она никак не могла увязать его отчаянную погоню за юбками с тем, что он сделал ради Отонаши год назад. Подраться с городскими ворюгами ради её банковской книжки, вернуть “должок”: тихо, смиренно, безропотно. Без единой претензии, без скрытых мотивов. Куруму думала, что раскусила его, но потом он вновь взялся за старое — и она не понимала, обезумел ли он или просто пытался сбить её со следа. Возможно, не скажи она, что он любит Сан, Гиней бы не возвращался обратно к банальным мужским низостям. Такие, как он, явно не любили, когда к ним лезли в душу, и готовы были выставить себя полными кретинами, лишь бы опровергнуть ожидания. — Куруму? — Голос Цукунэ окатил её, словно из ведра. Он смотрел ей в глаза, на лицах девочек читался легкий страх с неразберихой. — Всё хорошо? Твои глаза… — А? — шевельнулась она и поняла, что руки и ноги стали как из ваты. — Что за… — У тебя лицо бледное, — быстро проговорила Мизоре и тут же усадила её на свободный стул, который Юкари подогнала телекинезом. — И глаза потемнели… — добавила Мока, подойдя поближе. — Тебя в последнее время не кусали? Куроно-тян облизала заледеневшие губы и попыталась найти опору в ногах, подавшись вперед. — Нет… то есть, не знаю. Тут кроме вас с Цукунэ никого нет… Она вспомнила слова матери о взрослении суккубов и преображении суккубьих грез, что ему сопутствовало. — Ничего, — отмахнулась она. — Вы мне "бьюти-слип" сорвали, вот и всё. Посплю — и пройдёт. Она поспешила встать в подтверждение своим словам. Мизоре все равно придержала Куруму под руку. Вдруг окружающая атмосфера изменилась. Чьи-то эмоции беззвучно взвыли где-то наподалёку: страх, трепетная влюбленность и немного горечи сплелись в клубок. Его рваные нити скользнули на периферии Куруму — и она их схватила, не глядя и не думая. Огляделась — и Гин тут же попался ей на глаза, словно приманка, специально выбежавшая на исходную. За последние два года он редко менял свой имидж, и сейчас его было трудно узнать. — Вы видите? — Что? — Цукунэ подошёл, робко держа Моку под руку. — О чем ты? — Гин... — нахмурилась она, растерянно сверля взглядом прижавшегося к барной стойке оборотня. — Я его раньше таким не видела. Цукунэ отследил её взгляд и прищурился. — Это точно он? — Заметив знакомый ободок у него на лбу, Аоно-кун молча переглянулся с Мокой. — Похож на нищего пражского студента, — сказала Мока, смакуя каждое слово. — Видимо, кто-то обломал его, наконец. Мориока не смотрел на них — все его внимание было приковано к сцене, на которой уже дали свет. На фоне из светло-розовых занавесок свисал "дождик" из кассетных лент, а во главе сцены стоял странный микрофон на штативе. Оборотень застыл в ссутулившейся позе, лишь изредка попивая что-то из стаканчика на стойке. Где-то за их спинами Руби объясняла Юкари, что микрофоном на сцене была трубка от старого дискового телефона. Когда Мока уже махнула рукой со словами "поделом ему, пусть знает свое место" и собралась уходить, Куруму выпалила: — Жалко его. Цукунэ остановился, придержав Моку. — Почему? — Помните лето? Мы впервые познакомились с Сан. Она доверилась своим пробуждающимся силам и подалась навстречу чужим мыслям и чувствам. Психика Мориоки скользила и изворачивалась в её хватке, как рыба. Кое-как ухватив самую неподвижную и укоренившуюся в нем мысль, Куруму проникла глубже. Гин съежился, помассировал переносицу. — Я ведь знала, что когда мы отбивались от Фэйри Тейл, он не просто где-то шатался, а специально достал банковскую книжку для Марин-сан. Ему было важно сделать Отонаши и её подруге приятно. Я не придавала этому большого значения, но теперь... — Думаешь, они с Хайджи сражались с другими агентами? — Я это знаю. Иначе нас бы задавили числом. Мы тогда легко отделались. Усилки на сцене ожили, наполнив актовый зал незримым гулом. Студенты стали стягиваться к сцене, но Гин даже не шевельнулся. — Со своими последними девушками он совершенно не скрывал, что ведет себя как козёл. Они быстро бросали его. — И что с того? — фыркнула Мока. — Думаю, он просто хотел поскорее освободить их от влюблённости. Показать, что им не по пути. — Цукунэ почему-то никогда так не делал! — Мока-сан... — Аоно положил руку ей на плечо с мягким укором во взгляде. — Меня воспитали люди, среди которых принято вести себя по-людски. У меня есть семья. Есть те, кто меня понимает. А у него? — Я... — она стала столбом, и Куруму практически слышала, как Мока смущенно теребит сплетенные замком пальцы. — Признаться честно, я никогда не видела его родителей. Никто снаружи его не навещал. Похожий на маленькую плакучую иву силуэт появился на сцене, словно вырос из земли. Даже сквозь общий гомон Куруму расслышала, как в кулаке Гина захрустел пластиковый стаканчик. — Думаю, он просто привык, что от него ждут худшего, — продолжил Цукунэ, не обращая внимания на Сан. — А если и делает что-то хорошее, то втихаря. Ведь всё равно не поймут. Он выудил эти слова из её же мыслей. Куруму, не выдержав, поддалась сердечному лихорадочному порыву и протянула: — Вот поэтому ты самый лучший, Цукунэ! Иди сюда, какой ты хороший! — А ну отцепись от него! — прошипела Мока, пока Куруму самозабвенно прижимала его к груди. Шум заставил Гина обернуться. Отпустив, наконец, Аоно-куна и игриво хихикая, Куроно поймала его взгляд. Он смотрел на нее, как олень при свете фар. Она знала, что он знает. Он заметил её присутствие в своих мыслях и чувствах. Каждая морщинка, каждый контур на его лице очертились и высветились в клиническом свете её ясновидения. Секунда растянулась в год. Мориока Гиней сбросил перед ней всю волевую броню и одежду — и все, что было под ними. "Сколько учениц в академии ты облапал. А я потрогала тебя там, куда ты не пускал ни одну девушку. Каково испытать это на себе, сладкий?" — подумалось ей, и мысль эта искрой переметнулась к нему, воспламенив его лицо багрянцем. Студенты со всей силы засвистели сквозь пальцы, словно в поддержку Куруму — но на самом деле они встречали Отонаши и Марин, которые подключали аппаратуру, махая публике. Гиней тут же забыл о случившемся метафизическом домогательстве и встал наконец со стула, нерешительно шагнув к сцене. "Спасибо, что приняли нас этой ночью!" — гласила надпись на высоко поднятой табличке в руках Сан. Она нажала несколько разноцветных больших кнопок на непонятном Куруму аппарате, пока Марин брала в руки гитару. Свет падал им на спины, пряча лица в тени. Гул звуковых колонок вырос в гитарный рокот, а Сан прильнула к трубке-микрофону, словно желая поцеловать. Её губы приоткрылись, и в этой сценической тени её лица вспыхнул голубоватый огонёк. "It must be your skin I'm sinking in It must be for real, 'cause now I can feel I didn't mind, it's not my kind It's not my time to wonder why Everything gone white, everything's grey Now you're here, and now you're away I don't want this, remember that I'll never forget where you're at" С каждым её дыханием огонёк во рту Сан то разгорался, то гас, как свеча или стробоскоп, сотворённый из звездного света. Голос сирены струился по телефонным проводам и звучал как сквозь толщу облаков. — Ты хороший парень, Гин. — Сказанные вполголоса слова Куруму утонули и расщепились среди гитарных звуковых волн. — Don't let the days go by. Она видела Гина со спины: у него дрожали плечи, но он неумолимой поступью приближался к сцене — к ногам Отонаши. "I'm never alone, you're alone all the time Are you at one? Do you lie? We live in a wheel, where everyone steals But when we rise, it's like strawberry fields Treated you bad, you bruise my face Couldn't love you more, you've got a beautiful taste I needed you more, you wanted us less I could not kiss, just regress It might be clear, simple and plain Well, that's fine, that's just one of my names" Ее свет оформлялся и разгорался — и незаметно для всех превратился в полную луну: серебристый кубок, с которого расплескивалась жизнь. Увидев, как Сан садится на край сцены, свесив ноги, Куруму трепетно замерла в ожидании собственного выдоха. Оборотень подошел к сирене: без истеричной жажды и без напускного холода — именно так, как надо, как Куруму и представляла — после чего облокотился на край сцены, подперев кулаком подбородок. Он неотрывно смотрел Отонаши в глаза. "Could have been easier on you I couldn't change, though I wanted to" — Смотрите-ка, кто объявился, — вполголоса констатировала Мизоре, заметив, куда Куруму смотрит. — А Сан и не против, - добавила Руби, оценивающе ухмыльнувшись. — Я видела, как на нее смотрит Гин, но чтобы это было взаимно... — Ага, — легко кивнула Куруму. — Иногда мечты сбываются. Девочки задумчиво хмыкнули. Тут все трое поняли, что думают об одном и том же, переглянулись и в ту же секунду метнулись к Аоно-куну наперегонки. Мока со скоростью башенного дозорного развернулась и стала в оборонительную стойку. — Цукунэ-э-э! Тут такая чудесная музыка, грех не пригласить на танец! — А ты когда-нибудь видел, как я танцую со связанными за спиной руками? — перебивала Руби. — Можешь вести меня, как захочешь! — Идиотки. Очевидно, что это медленный танец. Идем лучше ко мне, ты забудешь обо всей этой толкотне и суете, - обронила Мизоре негромко, но в разгоревшемся хаосе этих слов не услышала даже она сама. Все более явственная недосягаемость Цукунэ никак не мешала им мечтать о нём, бежать за ним. И от всего сердца, по-собачьи, выть на него, как волки — на луну. После двух лет кривого взращивания как попало нездоровые ростки её влюблённости потихоньку погибали, и Куруму не могла этого не видеть. Она наслаждалась последними месяцами утешительных иллюзий, после которых в Цукунэ окончательно окрепнет его выбор. Так пусть хотя бы у Мориоки Гинея исполнится его самая заветная мечта.