Любимый, это навсегда

Неловкие касания кожи — вот как я бы назвал то, что происходило. Было темно, почти совсем, и я не видел своих рук — не то что рук Шута. Но глаза — глаза я видел. Пока наши руки блуждали в темноте, спасительной, я полагаю, наши глаза не отрывались друг от друга. Золотистая кожа, ресницы, радужка — я знал, что это красиво, но не составлял себе труда задуматься, насколько. Шут смотрел на меня, чуть приоткрыв губы. Я не хотел думать об этих губах, но думал, и это не давало мне покоя. Всё, в чем я был уверен, всё, что я знал, рассыпалось при этих мыслях. Я не знал — Шут, Янтарь, лорд Голден, Белый Пророк — и я знал, что я хочу этого человека, хочу так, как никого до него, ведь наша связь открыла мне главное: теперь я понимал то, что он всё это время говорил о любви. Его любовь не знала границ, а моя боялась незнания. Но теперь мне хотелось снести всё, что я так болезненно расставил раньше. Всё ради него. Нее. Неважно. В нашей интимнейшей связи Скилла сегодня я окончательно понял то, о чем Шут говорил раньше: он — всё это одновременно. Кажется, тогда я и осознал, что я боюсь не столько связи с мужчиной, сколько этой одновременности. С этим осознанием пришло простое решение, которое было столько же сложно воплотить, сколь и легко принять. Я вошел в комнаты Шута и решительно погасил большую часть свечей. — Любимый, — мой голос срывался на шепот, но я был тверд. Шут, явно уже не собиравшийся сегодня никого принимать, не веря тому, что слышал, встал с непонимающим «Фитц?» на губах, но я не хотел оставлять неопределенности, поэтому сразу подошел ближе. Решив, что руки объяснят лучше слов, я осторожно прижал его к себе и погладил по спине. Шут подался ко мне, издавая звук, какой издают щенки, когда их наконец возьмешь на руки, и я не мог не укорить себя за то, что было так просто дать моему другу желаемое, но я был так жесток в своей узости мыслей, что не хотел сделать даже небольшого усилия. Да и было ли это усилием? Шут доверчиво прижался к моей груди, я продолжал гладить его и не понимал, что всё это время так меня смущало. Я понимал, что придется предпринять чуть больше усилий, чтобы убедить его в том, что происходит, поэтому разорвал объятия. Шут, вздохнув, явно собирался отстраниться с какой-то шуточкой, но я не дал ему сделать этого. Я поднял руки к вороту его простой рубашки, чтоб расшнуровать его. — Фитц, не нужно. Я был… Не нужно. Мы это обсудили, — он попытался убрать мои руки, но я был тверд. — Прошу тебя, не геройствуй. Я знаю, чего хочу. — Хочешь? — Если не хочешь ты, — я остановился, — после всего, что я наговорил, я пойму. Но не отталкивай меня ради меня. Я здесь ради меня. Ради нас. — Фитц, нет никаких нас в этом смысле. — Не было, — поправил я его, довольный собой, и вытащил полы его рубашки из штанов. — Фитц… Я не выдержу, если… — Никаких если не будет, — сказал я с уверенностью, поразившей меня самого. — Не против переместиться? — Нет, но… Я подхватил его на руки и убедился, что его вес был под стать тому, как он выглядел — почти неощутим. Унеся его к кровати, я осторожно опустил Шута на покрывало и стащил с нас обоих обувь. После я лег на кровать рядом с ним и увлек его в объятия, крепкие, каких он заслуживал. Всегда заслуживал. И вот мы оба, путаясь в предметах нашей одежды, чувствовали кожу к коже. Шут погасил оставшиеся свечи, и я вынужден был ориентироваться на ощупь — пару раз мы чувствительно столкнулись носами, а при попытке первый раз его поцеловать я чуть не выбил один зуб, так до конца и не поняв, кому из нас. Я понимал, что темнота — это способ беречь меня после того, что я умудрился ему сказать, понимал также, что мне не стоит говорить об этом вслух. Не сейчас, много позже, когда мы вернемся, когда у нас будет много времени впереди, я собирался забрать все свои слова назад столько раз, сколько будет нужно. Шут направлял мои руки так, что я толком не мог описать его тело — да, стройное, прохладное, до одури приятное на ощупь, но мой мозг все пытался понять — было его тело мужским или женским? Он не пускал меня ниже, отводил руки, целовал шею, губы, ничего не говоря, только частым дыханием сообщая о том, что он чувствует. В такой возне он иногда отвлекался на что-то, и я старался не думать о том, что именно сейчас он делает со своим телом, если он не хотел, чтобы я знал, я был готов ждать. Темнота и неловкие движения, которыми после он направил меня в себя, нисколько не помогали ничего прояснить, но погрузившись в тепло, правильное совпадение наших тел, я понял, что я не хочу ничего прояснять, что мне достаточно столько, сколько он готов мне дать. Я попробовал запустить руку между нами, но Шут прижимал свою руку к своему паху так крепко, что я ничего не мог понять, и я окончательно сдался, проникая глубже, срывая легкие стоны с его губ в свои, чувствуя его тонкие лодыжки на своих плечах, зная, что однажды я буду чувствовать всё это — и нашу связь Скилла, которую я познал сегодня. Однажды я смогу извиниться за всё, чему стал виной. Даже после того, как мое семя исторглось, Шут не дал мне притронуться к его половым органам, вытираясь в темноте, отвернувшись. Я почувствовал, что должен сказать хотя бы это: — Меня не пугает, если ты мужчина. — Это прозвучало страшно глупо, ты знаешь? — Всё равно, — я упрямо мотнул головой. — Ты не должен вот так… Я не видел его, но услышал улыбку: — Не думал, что я хотел вот так? Мужчины любят уходить, когда все тайны разгаданы. Я потянулся к его спине и поцеловал в основание шеи: — Всех твоих тайн мне не разгадать никогда, Любимый. Так что это навсегда.