И божества курить любят

Знаете, что говорят об изгнанных? Правильно, о них не говорят, ведь кто станет тратить силы на тех, кто не достоин даже внимания? Этих людей забывают так же быстро, как и помнят их самые яркие провалы. В чем же смысл обращать внимание на тех, кто не выдержал испытания судьбы и не смог встать на свой путь? Но порой, люди всё же не могут удержаться от усмешки, вспоминая имена слабаков, предателей и тех, кто сдался, не заслужив своего статуса. Таких, как Богиня Тундра. Её никто не осмелится назвать богиней. В её глазах нет света, нет дара, нет ничего божественного. Она не принесла миру ни малейшей пользы, ни вдохновения, а её титул был лишь иллюзией, созданной самолюбием. Вместо того чтобы служить высшему благу, она отдала свою душу тьме, поглощённую ею до последней капли. И как только это стало очевидно, божества, призванные вести мир, выгнали её с престола. Тьма не может жить среди богов, где суть жизни в заботе о людях, в стремлении поддержать, исцелить и направить. Она не может быть рядом с теми, кто несет свет в этот мир, пока Тундра лишь пытается утопить его в мрак. Вот так и получилось, что её изгнали. Но она считала, что все боги просто не доросли до ее уровня, а их плаксивые просьбы лишь глупые оправдания того, что они никчемны.  Такими мыслями она жила и будет жить вечно. Каждый вечер, приходя к своему любимому болоту, она наслаждалась тем, как её отражение искажалось в воде. Поднимала голову, выпятив грудь, и злобно смеялась, расчесывая свои полу-болотные волосы. Они были такими прелестными, не так ли? И если кто-то осмеливался сказать обратное — того уже не было в живых. Она любила любоваться собой, потому что в этом мире было только одно существо, которое заслуживало восхищения. И кто бы мог превзойти её, если не она сама? По этому она часто вглядывалась в свое отражение. Но вот беда, болото не было её собственностью, и периодически приходилось, полагаясь на свои нервы, выгонять надоедливых бродяг, богов, и других существ. Они чувствовали скуку, решали, что отдохнут на её уединённом островке, а она не позволяла этого. У каждого из них был свой мир, свои парки и храмы, а не эта жалкая ива и грязная речка, по которой плескались лягушки. Почему они не могли просто оставить ей этот уголок? Разве так сложно поделиться? Сложно принять её существование? И разве доброта не может распространяться на таких, как она отбросов? Но, с другой стороны, правосудие всё равно восторжествует, и однажды они падут перед ней на колени, осознавая свою слабость и ничтожность. Особенно Бог судьбы — его она уничтожила бы первым за все те мучения и наказания, которые он ей устраивал.  Но вот сейчас, подлетая к своему любимому местечку, она не могла разглядеть того, кто стоял перед ней, хотя обычно она видела одни и те же лица. Фигура существа была для неё незнакома, и этот момент стал для неё чем-то совершенно неожиданным. Она подлетела, толкнув крылом его плечо — сине-волосое существо не успело даже моргнуть, как её взгляд встретил его. И как он посмел? Не заговорить с такой величественной дамой! Где же манеры господина? Где поклон, где извинения? Но на её толчок мужчина лишь хмыкнул, повернулся в её сторону и посмотрел оценивающе, как она, в свою очередь, наблюдала за ним своим острым, стервозным взглядом. Её глаза вцепились в его белые, слегка покрасневшие и уставшие, как будто пустые глаза. Она почувствовала, как её гнев угасает, но он не исчез полностью. Вначале она хотела закричать, но взгляд упал на его лицо, и в груди что-то сжалось. Огромный шрам, который перекрывал почти всё его лицо, и кровь, застывшая, видимо, за многие годы, заставили её замереть. Неужели это он — бог безмолвного холода, тот, кто забирает души и оставляет лишь пустоту? Судьбоносная встреча спустя столько десятков веков. Она уже почти забыла его, если бы не этот шрам. Если бы не он, она бы даже не вспомнила, кто перед ней стоит. — Ох, какая встреча, няня Айс! — она хитро улыбнулась, но улыбка была натянутой, словно маска. Наигранная радость, выдавленная из себя, с трудом вытекала через её губы, хотя в душе она бы предпочла видеть его столько же, сколько не видела за все эти долгие годы — а лучше бы и не видела. Помнила она свою молодость, когда бродила по главному парку божеств, и их взгляды пересекались, когда он, ещё с детской решимостью, отчаянно командовал ей, как поступать, что делать. Он был старше, но всё равно выглядел ребёнком в своих глазах. Тундре было противно видеть его в своей жизни, в своей личной зоне комфорта, как навязчивую тень, стоящую в метре от неё на каждом шагу, куда бы она ни пошла. Почему именно ему доверили приглядывать за величественной богиней тьмы. Его слова, как тупой молот, всё время звучали: «Тундра, ты ещё слишком молода для самостоятельности», будто он просто поднимал себе самооценку подобным образом. И ему было позволено гулять по миру, свободно, в отличие от неё. Даже в ее то возрасте, у него было больше прав. Так где же была честность? Где была справедливость? Почему ей нельзя было взять и сделать всё по-своему, как она того хотела? Без бесконечных просьб и уговоров. Тундра всегда считала его занудным ботаном, и всё, что он делал, для неё казалось тягостным, лишённым всякого смысла. Когда она беззаботно убивала растения в своём саду, наслаждаясь каждым моментом их умирания, он забирал их души, чтобы они меньше мучились. А ведь вся суть и сладость заключалась в этом мучении! В этих затяжных попытках выжить, в том, как они цепляются за жизнь, даже когда шанса на выживание нет. Это было истиной прелестью. Но для него — нет. Его действия, его заботы о страданиях, его постоянное стремление облегчить боль казались ей невыносимо глупыми, почти идентичными действиям всех остальных богов. Те, кто ходили и восклицали о том, как всё в жизни будет хорошо, ведь их задача все исправить. «Во благо жизни», как они говорили, — слова, от которых Тундру просто тошнило. — Тучка, моя дорогая!? Ты меня помнишь? Какая честь! — театрально и наигранно продолжил он, разжёвывая каждое слово, а затем, чтобы подразнить её, поклонился, будто напомнил о ее бывшем статусе. Его голос звучал не слишком естественно, дрожал в некоторых местах, а в других — наоборот, усиливался, что Тундра не могла не заметить. Богиня покачала головой. Тут любой второй понял бы, что он пьян до самого горла. Еле стоит, а уж про слова — так те и вовсе не поддаются разбору. Вон как он качается, еще чуть-чуть — и кажется, свалится прямо на землю. Для неё, богини тьмы, было странно видеть его в таком положении. Ещё  в детстве, в тот день, когда она училась регулировать тьму, Айсберг стоял рядом и читал ей нотации о том, как всё это опасно, как она должна научиться использовать свои силы для помощи людям. Он поправлял очки, радовался каждому её слову и с невозмутимым видом позволял себе тот излишний, неуместный патернализм. Богиня любви тогда гладила его по голове, восхищаясь его уму и способности понимать подобные вещи в таком юном возрасте, пока другие боги показывали на нее пальцем. И тогда, наблюдая за ними, Тундра впервые задумалась, что было бы куда проще просто избавиться от этих двоих. Их постоянные комментарии сбивали её с толку, мешая сосредоточиться на важном, не давая спокойно работать над собой. Но больше всего она возненавидела его в тот день, когда ее впервые отчитали за убийство. Убийство невинной старушки. Айсберг решил взять всю ответственность на себя, замаскировать свою слабость и впихнуть всем в головы эту банальную ложь о том, что он исправит её, что он сделает её доброй девушкой. И за эти слова, она не могла удержаться. С невероятной силой вонзила в него посох Бога судьбы, не думая о последствиях. Оттуда и тот шрам, который остался на его лице, как и последнее воспоминание о нем и о том вундеркинде. Она помнила лишь как к нему подбежали другие существа, а ее прилюдно наказали. А сейчас что? Он тут пьян, стоит и смотрит в одну точку как последний идиот, а она не может не усмехнуться. Можно ли теперь за подобные шалости отчитать и его? Наказать и назвать плохим мальчиком. О, если бы он только знал, как бы она поступила с ним, если бы он не был богом. Ведь он в отличии от нее не изгнан.  — Айси, еле стоишь на ногах! — с притворным удивлением воскликнула Тундра, склонив голову набок. — Что, засиделся над книжками, бедный-бедный мальчик? Пришел навестить безнадежную девчушку, которая, только и делает, что портит людям жизни?—Она говорила мягко, почти ласково, но в голосе витали ядовитые ноты. Она не собиралась терять ни минуты, чтобы не поиграть на его измотанных нервах, словно проверяя — на сколько его хватит. Он смотрел на неё хмуро, с трудом фокусируя взгляд. Даже сквозь пьяный туман чувствовалась фальшь в её тоне, нарочитая театральность. Его бровь слегка приподнялась вверх. — Ты всегда была больной. Неисправимой. Тебя в детстве слишком мало избивали, — бросил он глухо, не потрудившись даже повернуться к ней. В его голосе не было злобы — только усталость и раздражение, перемешанные с алкоголем. — Вот это ты поддал жару! — радостно воскликнула Тундра, словно он вручил ей комплимент века или подарил мечту всей ее жизни. Она даже подпрыгнула на месте, хлопнув в ладоши. — Приятно слышать! Комплименты — твой конёк, дорогой мой!— Она почти мурлыкала, и в её взгляде мелькнула искра чего-то тёмного — то ли удовольствия, то ли безумия. Подобные слова она действительно принимала как похвалу. Скал бы он сейчас, что она "добрая" — и рисковал бы получить по лицу. Ей нравилось, когда её боялись, презирали, ненавидели. Всё, кроме жалости.  — Впрочем, Тучка, — протянул он с легкой насмешкой, словно пробуя вкус её прозвища на языке, которое он сам ей дал еще будучи ребенком — не скажу, что особенно рад тебя видеть, как ты, вероятно, уже поняла. Но... совру если не признаюсь, что без тебя в наших краях стало скучно. —Его голос звучал лениво, но в нём сквозила тяжесть. Он будто говорил в пустоту, не заботясь, услышит ли она. Каждый его слог тянулся, как капля густого яда, разлитая на холодном мраморе. — Терпеть не могу эту дурацкую маску «доброго бога». — Он презрительно фыркнул. — Всё, на что я способен — красть души, наблюдать, и смеяться в лицо их близким когда они возятся с погибшими. Они ведь не бессмертны, как мы с тобой... их время —приходит, а я только наблюдаю и радуюсь тому, что я—не они и имею полное право улыбаться их потерям.  Он замолчал, как будто проглотил остаток своих слов вместе с гневом, сдержанным и горьким. Его крылья дрогнули — широкие, светлые, с отблеском холода и снега на перьях. Он приподнял их едва заметным движением и молча опустив руку в карман. Достал резко помятую пачку сигарет и старую, поцарапанную зажигалку. Вся его поза показывала, что он частенько повторял этот жест, и каждый раз делал это немного медленнее, просто чтобы развлечь себя. Айсберг вынул сигарету, поднес её к губам и зажёг огонь. Пламя на мгновение осветило его лицо, и в этот момент его взгляд пересёкся с её. Острый, как осколок, холодный, как дыхание безлунной ночи. —Неожиданно, — сдавленно выдохнула она, сжимая зубы. — Слизняк вроде тебя… ты же даже во сне бормотал, что «добро победит», что «все можно изменить». — Ее руки дрогнули, но она резко дернула его шарф на себя, так, что ткань болезненно впилась ему в шею. — А теперь ты стоишь тут, в хлам пьяный, с глазами, как у черта, и признаешься мне в своих чувствах? —Ага, — хрипло усмехнулся Айс, медленно убирая сигарету от губ. Он затянулся глубоко, с какой-то обреченностью, и выдохнул ядкий дым ей прямо в лицо. Затем протянул сигарету к ней, легко коснувшись ею ее губ. — На, покури и остынь, болотное чучело. Тундра фыркнула, втянула дым с легким отвращением, и тут же закашлялась, подавляя рефлекс. Ее ладонь со звоном врезалась в его щеку. Он даже не отшатнулся — только глаза чуть прищурил. Она смотрела на него с растерянностью и чем-то похожим на тревожное восхищение. Парень, которого она, как казалось, знала вдоль и поперек, вдруг оказался чужим. Или… настоящим? Может, это всегда был он, просто она не хотела видеть. И в этой странной честности, в этой мрачной, перекошенной искренности было что-то пугающее… и привлекательное. Она даже не заметила, как едва заметная улыбка тронула уголки ее губ. Может, не ей одной теперь верить, что зло — это не враг, а инструмент, сила, способная управлять, а не разрушать. Может, он был прав. А может, и нет. Но впервые за долгое время она не хотела его прикончить.  Тундра медленно, как будто во сне, снова сделала затяжку, выдохнула и, не сводя с него взгляда, вернулась на свое место рядом. Кончиками пальцев она коснулась его руки, будто проверяя, жив ли он вообще. А затем, чуть надавив, подтолкнула его — не к себе, нет. К действию. Айс не тупой — намёк понят, действие сделано. Он взял её руку в свою и сжал крепко, до побелевших костяшек. Как ни странно, ей это понравилось. Она терпеть не могла все эти нежные прикосновения, смазливые жесты, ванильную чепуху про «бережно и с любовью». Её тошнило от таких вещей. А вот грубость — другое дело. В этом была честность. Давление, почти как вызов, — оно цепляло. Не потому что он ей нравился, просто она любила, когда с ней не играли в слащавую вежливость, а действовали резко и по делу. Так что да — это было мило. В её понимании этого слова. Хоть и вызывало лёгкое желание от души пнуть его ногой и кинуть на него что-то тяжелое. —Не удивлюсь, если ты ещё и под наркотой, — усмехнулась Тундра, выпуская струю дыма сквозь зубы. — Что, неужели я тебе вдруг приглянулась, и ты решил меня поискать? Что-то не верится.— Она крылом толкнула его под ребра — жестко, и злобно рассмеялась будто совершила преступление века. Сигарета чуть качнулась в уголке губ, но она ловко перехватила её пальцами и со злостью швырнула на землю быстрым, раздражённым движением раздавив ботинком.— Случаем, героина не найдётся у красноглазого золотца? —Встретились то мы случайно.., — хрипло отозвался Айс, чуть прищурив свои мутные глаза, — А наркотики бы нашлись.. то пришлось бы отвечать за это в суде. Увы… приходится довольствоваться только выпивкой и… —…и выблёвыванием той самой выпивки, — перебила она, глядя на него как на больного щенка и вновь расхохоталась.— Смотри, зайчик мой, мою иву не испорть. Я тебе бошку выдерну, потом скормлю ею пролетающих птиц и буду мило улыбаться твоему мертвому телу. Понял?  — Понял. Он произнёс это коротко, почти автоматически, и почему-то именно это вызвало у неё странный привкус во рту — не отвращения и тошноты, не крови, нет… а чего-то горького и липкого, как глупость, смешанная с чужой злостью. Наверное, это была его злость. Или её собственная, вывернутая наизнанку. Он оказался не таким уж никчемным, как она себе представляла. Не таким жалким. Но до неё ему всё ещё как до небес и обратно — пусть учится, бедолага. Пусть растёт. Пока у него ещё есть совесть — в отличие от неё. И пусть пока радуется, как пёс, которому кинули кость и почесали за ухом. Кто кого теперь нянчит, м? Забавно. Раньше он бегал за ней по пятам, чтобы не вляпалась куда не надо, а теперь вляпался сам — по уши. Как ребёнок, увязший в болоте, распластавший ладони и смотрящий снизу вверх, словно моля о помощи. Но она его вытаскивать не будет. Нет. Ни за что. Когда он придёт в себя — если придёт, — она просто сядет рядом, скрестит руки и скажет ему: «А хочешь — убьём кого-нибудь? Просто так. Для тренировки». И разделит удовольствие на пополам.