Штиль.

Предельно осторожно ставишь хрусткий тюльпан бокала, на высокой ножке, на шершавый гранит балюстрады, идущей полукругом вдоль французских окон, с мелкой расстекловкой и арочным завершением. Настолько бережно, что я не слышу ни малейшего звука соприкосновения жесткости камня и хрупкости стекла в резкой паузе, застывшей и безнадежной тишины, стоя в полшаге за твоей спиной. Но что-то незримое дробится в этом оцепеневшем мгновении, врезается тебе под ребра, под веки, когда ты отводишь взгляд от ярко освещенных квадратов стекла, встрявших в перекрестье оконных рам. И делаешь шаг назад, в спасительную тень, под невесомый ее покров, что пепельно-серой безвоздушной вуалью ложиться на твое лицо, скрывая отравленную тоску, затаившуюся в самой глубине непроницаемых глаз. Ломая четкую строгость губ горечью табачного алкалоида в золоченной фольге, закуривая очередную, выхваченную порывисто сигарету, выдавая себя, бездумно вдыхаешь тягучий смолистый яд. Приласкав шифоновый лепесток огнистого пламени зажигалки большим пальцем,  затушив его, вместе с короткой вспышкой безмолвной молнии, раскроившей низко нависший тучами над городом горизонт. Навязчивой предгрозовой духотой прилипнув к твоим губам палящим взглядом, делаю шаг, перехватывая руку с плоским коробком сигаретной пачки, сминаю его вместе с твоими пальцами, накрывая сверху своей ладонью. Второй, выбиваю зажигалку, расчерчивая огнистым тухнущим росчерком темнеющий, накрывающий плотным покрывалом приближающего дождя, воздух, в котором становится трудно дышать. И вклиниваюсь в твои прокуренные терпкие губы, не сводя своих глаз с твоих расшатанных зрачков, в которых, крохотным отражением, вспыхивает еще один светящийся излом электрического разряда. И это единственное, сейчас, между нами истонченное затишье,  недвиженный, проеденный коррозией штиль, где нам с тобой еще можно перевести сбитое дыхание и выровнять сорванный донельзя пульс. Жгучесть спонтанного поцелуя быстро сменяется солоноватым металлическим привкусом крови и болью укуса, резанувший по туго натянутым истончившимся нервам, перебивая моим вскриком далекий раскатистый грохот свалившейся в ночь грозы. И первые, простреленные капли павшего ледяного дождя резанули по твоей горячечной коже, вспарывая ее геометрически выверенными и точными линиями и меня полосуещего и алчущего. Сдирающего с твоих плеч тонкую рубашку, рвя скрюченными пальцами кольцо жесткого воротника и пропечатываясь, пробираясь звериными метками по шее. Вышептывая оголодавшее, стираю с твоей разгоряченной кожи нервную зыбь контраста от соприкосновения с ледяным ливнем, полосуя ее царапинами раз за разом. Жалея, что не могу оставить более четкие следы, более долгие, более глубинные, остаться высеченною плетью, вшитой стальной петлей западни, вытравленным стоном  в тебе. Прошить пульсирующей нитью боли вдоль позвоночника, скользнуть под ребра, выламывая грудную клетку, и сжать в кулак твое трепетное сердце. И на каждый искусственный выдох считать и считать подконтрольные моей руке удары, угасшего, изношенного куска плоти пробитого навылет, любовью не ко мне. Я же ревностный, оголодавший сползаю по ногам твоим, раздевая, срывая пропитанные, прошившими небом, асимметричными вертикалями дождя, остатки одежды. Пропечатываясь жадно воспаленным губами, вдоль извилистых венок на подрагивающем мокром животе, а ты стылых глаз не отводишь от окон плачущих, ненаглядных и ненаглядный. Выскабливаю свое имя ногтями на тебе, процарапываю каждый изгиб, наливающийся  предательским багрянцем, впиваюсь грубой кожей в отталкивающие меня руки, фиксируя запястья перехлестами ремня. Перешагнувший грани, и безнадежно отчаявший я, перебиваю твой протест ладонью, вдавливая пальцами в рот, раздирая твои губы, вглядываясь в небо, перевернутое вверх бездной, выплеснутое задавленным штормом в твоих глазах. И вышептываю, вышептываю твое имя с каждым толчком в тебя, в тот плавкий, дурманящий жар твоего тела, кляня одуревшим шепотом всех бывших "до" и "после". Вылакивая, истомившийся, капли дождя, с той удобной выемки под основанием черепа, куда так удобно всаживать пулю палачу расстрельщику, и выть, самому попавшим в капкан твоих раздвинутых ног. И лапы бы перегрызть, мне, лютоволку - не хочу, не могу, не смею, протравлен весь тобой, вгрызаясь в беззащитный твой загривок, пока ты выплевываешь выдохом стоны раскровавленным ртом. Со всей любовью, не ко мне… 08.04.2025