Теплее, чем кофе

В общежитии ENHYPEN было удивительно тихо для субботнего утра. Большинство ещё спали, растянувшись по кроватям, спрятавшись под одеялами от зимнего холода. Но на кухне уже кто-то шуршал — Хисын, в мягком свитшоте, стоял у кофемашины, сосредоточенно наблюдая, как чёрная жидкость медленно наполняет чашку. — Ты как дедушка, — пробормотал голос за его спиной. Он даже не обернулся. — Доброе утро, Хун. Сонхун, с растрепанными волосами и сном в глазах, подошёл ближе, неся в руках плед. Он не стал просить — просто молча накинул его и на Хисына тоже, как будто так и должно быть. Ткань пахла свежим порошком и чем-то тёплым, родным. — Ты чего встал так рано? — спросил Хисын, подавая вторую чашку. — Ты тоже. — Я за кофе. — А я… за тобой, — Сонхун улыбнулся уголками губ. Хисын покраснел, но сделал вид, что слишком занят размешиванием сахара. — Сладкий ты, Пак Сонхун. — А ты — горький, как эспрессо. Но всё равно лучший. Они молчали какое-то время, потягивая кофе, плечом к плечу, укутанные в один плед. На улице за окном шел снег. — Хисын? — М? — У нас есть утро, кофе и плед. Осталось только признаться тебе, что ты мне нравишься. Хисын тихо хмыкнул, не отводя взгляда от окна: — Ты уже это сделал. И всё стало ещё теплее. Сонхун думал, что после признания всё изменится. Что Хисын начнёт избегать его, смеяться, или — в лучшем случае — предложит "подумать". Но вместо этого… всё стало только проще. Или, наоборот, сложнее — особенно когда Хисын теперь смотрел на него не просто как на старшего брата по команде, а чуть дольше, чуть мягче. Они продолжали жить в привычном ритме: тренировки, съёмки, комичные ссоры за последнюю порцию кимчи. Только теперь между делами были взгляды. И молчание, которое больше не было неловким, а тёплым и полным чего-то нового. — Ты всё ещё не надел шарф, — бурчал Хисын, наматывая мягкий серый шарф на шею Сонхуна. — Простудишься — я не буду тебя жалеть. — Но ты же уже жалеешь. И беспокоишься. — Это разные вещи, — отводил взгляд Хисын, но улыбка выдавала его с головой. Однажды ночью, когда все в доме спали, они лежали на полу в комнате Сонхуна. Старые подушки, мягкий свет гирлянды, музыка в наушниках, разделённая на двоих через разветвитель. — А ты когда понял? — спросил Хисын, глядя в потолок. — Что ты мне нравишься? — Угу. Сонхун долго молчал. — Когда ты заснул на моем плече в машине. — Это было сто лет назад! — И с тех пор ты — это моё любимое «случайно». Хисын смеётся — тихо, будто боится разбудить мир. Потом переворачивается на бок и смотрит на него. — А если я скажу, что ты тоже моё любимое — что-то, что случилось случайно, но осталось навсегда? Сонхун не отвечает. Просто берёт его за руку. Тепло. Настоящее. Зима в Сеуле становилась всё холоднее. Снег больше не казался волшебным — он мешал графику, задерживал поездки и делал утренние пробежки пыткой. Но в комнате Сонхуна было тепло. Особенно когда в ней был Хисын. Они сидели вдвоём на подоконнике, укрывшись одним одеялом, смотрели на улицу, где редкие прохожие прятали носы в воротниках. Музыка играла где-то на фоне, но оба не обращали на неё внимания. Всё, что нужно, уже было рядом. — Ты всегда смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю, — тихо сказал Хисын. — Я и правда думал, что ты не замечаешь, — усмехнулся Сонхун. — А я всегда замечаю. Просто... ждал, когда ты посмотришь по-настоящему. Хисын повернулся к нему. И в этот раз — Сонхун посмотрел. Не исподтишка. Не украдкой. А открыто, честно, с мягкой решимостью в глазах. Он поднял руку, провёл по щеке Хисына, как будто боялся спугнуть. А потом — наклонился. Поцелуй был не таким, как в дорамах. Не идеально поставленный, не с музыкой и замедленной съёмкой. Он был неловкий, чуть тёплый, с замиранием сердца и дыхания. Хисын вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот — притянул Сонхуна ближе за ворот свитера. — Это… — начал Сонхун. — … было давно пора, — закончил Хисын, всё ещё с закрытыми глазами. И они засмеялись. Тихо. Счастливо. На улице снег всё так же падал, закручиваясь в воздухе, как мысли в голове. Но здесь, в этой комнате, между двумя парнями, которым хватило храбрости быть честными с собой — было настоящее. Не случайное. Не временное. А "всегда".