Все моря земные и небесные

Ночь – изнанка дня. Под покровом темноты одни отдыхают от дневных трудов, другие молятся, пользуясь тишиной и спокойствием, третьи пускаются на преступления – чего не уворуешь при свете, то ночью само лезет в руки… А для сэра Гая Гисборна это время, которое он может посвятить девушке, в которую, кажется, влюбился не на шутку. Другое-то поди выкрой. Днём им нельзя долго оставаться наедине: чёртов шериф тот ещё старый лис! Помимо того, что бдителен сверх меры, так ещё и дел наваливает всегда с избытком. Поэтому свободы у Гая – редкие ночные часы после обхода караулов. Самое глухое время. Всё в Ноттингемском замке уснуло, кроме тех караульных, пары монахов в своих каморках и нескольких кухонных слуг – последние тоже на страже: стерегут от крыс здоровенные кадки с тестом, чтобы поутру господину шерифу не подали пирог с паскудной хвостатой тварью. И все эти люди тоже спали бы, только дай волю. Есть ли дело зевающим солдатам, что топчутся в коридорах, до того, куда потом отправится их командир? Да хоть к дьяволу! Им бы успеть спрятать от него баклагу с элем, а главное камешки, в которые Длинный Мэтью уже проиграл своему товарищу замечательный кожаный пояс, и, ей-богу, своротит ему нос набок за мухлёж, если не отыграется обратно. А ежели отберёт камешки сэр Гай, то и пояса не видать, и носы будут опухшие у обоих… Тяжела рука помощника шерифа. Но сегодня ему не до игроков. Гай так хорошо знает дорогу, что мог бы добраться и вслепую. Поворот за сторожевым постом, пролёт, едва освещённый факелом, крутые ступеньки, подняться по ним, и вот она, дверь, – прямо у лестницы. Эта ночь особенно темна: сгустились облака и за высокими стрельчатыми окнами шумит дождь. И какой! О таких говорят монахи: разверзлись хляби небесные, решил нынче Господь вылить нам на голову все земные моря. Солдаты же выражаются покрепче, да думают, как утром выезжать по такой-то непролазной грязи?.. Всё гудит и грохочет от страшных потоков вод. Поэтому никто на посту не услышит стука – особого, условленного. А она – услышит. Гай знает, она не спит; ждёт, прислушивается к каждому звуку. Скрипит засов.       – О, Гай!              По коже рябь мурашек. Всё ещё сложно привыкнуть, когда зовут вот так, просто по имени. Для всех он давным-давно или милорд, или сэр Гай Гисборн, или просто Гисборн, и на последний манер его чаще всего называет шериф де Рено, в устах которого каждое слово как ругательство.              Мэрион стоит в дверях и смотрит, улыбаясь. Её волосы позолочены отблеском огня, догорающего в камине. И сами как огонь, но тот, что не обжигает. Тёмно-рыжие, мягкие, они пышными облаками укрывают плечи. Девушка одета лишь в тонкую сорочку, и видно, как зябко ей стоять только в ней, стоять босиком на стылых каменных плитах, едва выбравшись из тёплых одеял.              – Ну куда вы без ничего-то, миледи… – Гай обращается к ней так, как приучен, ведь звать Мэрион “на ты” ему тоже в новинку. Странное дело: любить её – всё бы отдал, а говорить об этом – точно горло пересохло.       Потому молча притягивает к себе, чувствуя дрожь даже через одежду. Да от одного ли холода эта дрожь?              – Пустяки, тут вовсе не холодно. Я ж привычная, – и смеётся почти беззвучно и губы быстро касаются его шеи над воротом. Как пушинкой провели – раз, и нету ничего. А хочется-то больше…              Надо бы затворить дверь, не топтаться у порога: чёрт знает, кто может притащиться на галерею, пусть и в поздний дождливый час! Тяжело думать, когда прерывисто дышат в шею, когда лицо щекочут эти пушистые, пахнущие травами локоны, а к телу льнёт другое, стройное и гибкое, да так крепко – тут даже святой одурел бы от искушения. А Гай никогда не хотел быть святым. Да и не выйдет такого из человека, уже к семнадцати годам вспахавшего своим клинком половину Нормандии, кровью и потрохами людскими перечеркнувшего заповедь “не убий”.              Вот задвинут засов и можно подхватить Мэрион на руки, отнести к постели. Так несут невесту на брачное ложе. “Пёс шелудивый буду, если оставлю её здесь на милость этого проходимца! Ничего, придёт еще время…” На кровати целый ворох вышитых одеял, простыней, здоровенные, как мешки с мельницы, подушки – настоящее тёплое гнездо. Мэрион уютно спать в нём. Что ей снится? Известно одному Богу. Свои сны Гисборн знает лучше. Последнее время всё чаще являлись ему зелёные глаза; нежные, как наяву, касания тонких, молочно-белых пальцев. И тогда отступала стиснувшая виски тяжесть и аромат сухих цветов изгонял дымную вонь. Не горели больше хижины, не чавкали сбитые конские копыта среди красной от крови грязи. Там, в Нормандии, Гай молился Святой Деве Марии, в Ноттингеме – обрёл Марию земную. Пусть это грех, только что страшнее: убивать или любить? Первому Гая учили с малых лет, едва смог поднять деревянный меч. А во второе он толком не верил.              До встречи с леди Лифорд.              – Думала, вдруг не придёшь… Он говорил – как чуть подсохнет, отправит тебя с солдатами объезжать деревни. Дай Бог, вернётесь к Пасхе. А это так долго! Видно, не хочет, чтобы ты был здесь, – Мэрион сидит, укутанная в одеяло. Щёки чуть раскраснелись – наверное, от смущения, потому что Гай растирает ей заледеневшие ступни. Да и у самого него наливается жаром лицо и не только оно. Ещё бы, держать в ладонях такие славные ножки!              – Вот поэтому и не мог не прийти, миледи. Когда в другой раз останемся наедине…              – Нет, не зови так! Разве я госпожа тебе или тут в комнате чужие люди? – Она будто сердится, но глаза весёлые, с тёплыми золотистыми искорками.              – А как иначе-то? Если уж заведено, – а сам думает: “Конечно, ты госпожа. И сердца моего, и тела, и чёрт знает, чего ещё”.              – Сейчас узнаешь – как.              Гай глазом не успел моргнуть – вывернулась из рук. Повалила на подушки и вот уже со смехом наседает сверху. Тоненькая, на голову ниже, а не скинешь – не хочется. Хочется забыться под пологом из этих душистых волос, вдыхать, точно пить, запах лаванды, розмарина и других затейливых трав, в которых она купалась перед сном. И лицо всё ближе, взгляд шалый, влюблённый, и губы почти к губам – одно дыхание. Она ничего не говорит, но он отвечает.              – Мэрион. Моя Мэрион.              И целует. Сначала неловко, потом сильнее, сильнее, ловя ответный трепет губ, сплетая языки. Долго-долго, пока не кончится дыхание. Было холодно, а теперь жарко, так, будто хватил целую кружку подогретого эля с дорогим перцем, и Гай больше не слышит стук дождя. Вместо него одно биение крови в ушах и раскалённая тяжесть между ног. Ладони скользят по спине, гладят бархатистую кожу – сорочка уже сползла, обнажила гладкие девичьи плечи. “Да что же я делаю?!”              – Ох, прости, Бога ра… – начинает было Гай, но Мэрион прижимает ему палец к губам в знак молчания.              – Нет, это моя вина. Ты… должно быть, теперь думаешь, что я развратная, что имела до тебя любовника. Нет! Никого не было! Я, как попала к этому де Рено, дала обет. О нём только брат Тук и знает, наш исповедник. Больше ни одна душа, – она садится рядом, рывками оправляет на себе тонкую ткань. Припухший рот сжат в горькую линию, глаза влажные.              – Какой ещё обет? – Гай спрашивает невпопад, чуя в груди, где только что тлело тепло, ледяной ком. “Ты её обидел, олух!”              – Поклялась, что или выйду замуж за того, кого полюблю, или уйду в монастырь. Лучше быть Христовой невестой, чем лежать под каким-нибудь боровом, которому наш дорогой шериф продаст меня, как только договорится о выгодной цене! А уж он продаст! Отец говорил: живи так, чтобы дышать было в радость, Пчёлка. А здесь, в Ноттингеме, я не дышала. Пока шериф не взял тебя на службу.              – Мэрион…              – Видит Бог, сначала я думала, что вы похожи. Что тебе нужно только вино, золото да орать на этих малых в кольчугах. Но ты другой. Не выдавал де Рено мои тайны – ни одну, даже то, что это я стащила из его шкатулки дорогие лекарственные травы, чтобы дать их горничной для её больной дочки. А сколько раз ты отвлекал его во время приступов! Тот кубок должен был прилететь мне в голову… И когда подвернула ногу, это же ты, ты нёс меня на руках до самой спальни!               Гай чувствует, как в горле становится тесно. “Что же, она так сильно любит? Меня? Взаправду? Ох, только б не плакала, из-за меня-то!” Стылое за грудиной трескается. Глаза Мэрион уже не просто влажны, они полны слёз. Её дыхание прерывается, но слова льются потоком, точно ещё один дождь. Словно их скопились целые “моря земные”, и только этой ночью им дано извергнуться.              – Как-то раз слышала я под дверью, они спорили с аббатом. Орали так, что аж окна дребезжали, и шериф… Он ляпнул, мол, Гисборн – безмозглое чудовище. Но это враньё. Я… Я бы никогда не смогла полюбить такого. А тебя я люблю, Гай Гисборн.              Нет больше никакого льда. И страха больше нет.              – Думаешь, лгу? Чтоб мне помереть от болотной горячки, чтоб не причащаться больше никогда, пусть придут мохнатые черти размером с медведя, каждый со свинячьим рылом и…              Договорить она не успевает. И как вымолвить хоть слово, когда вновь прижали к груди – крепко-крепко – и зацеловали до головокружения? Проклятия про самых страшных чертей обрываются вмиг. Мэрион всхлипывает, обвив руками шею Гая, но всё тише и тише. Он чуть отстраняется, утирает ей слёзы. От них ещё солоно на губах.              – Ну нет, не выдадут тебя ни за какого борова, – говорит он твёрдо. – Пусть господин шериф сам женится, хоть на борове, хоть на кобыле, это уж как ему угодно. А я или заплачу ему отступные, сколько б он ни просил, или мы просто уедем. К Глостерам, или в Шотландию, а то и в Нормандию. И Лифорд он не получит – руки коротки! Надо только обвенчаться. О, я тогда найду знающих людей, чтобы ни акра ему не перепало!              – Ох, Гай…              Теперь во взгляде светится надежда.              – Твой Гай. Ей-Богу, твой. Отныне и до тех пор, пока меня не приберут под землю.              – А Царствие Небесное?              – Если меня туда пустят. Тебя-то непременно! – он посмеивается и уворачивается от шутливого шлепка. Они валятся на постель и барахтаются как разыгравшиеся дети. Замок за зиму выстыл так, что даже если топить без передышки, как в адском пекле, всё равно мёрзнешь по ночам. От камней тянет могилой, сколько ни покрывай стены пёстрыми гобеленами с цветами и диковинными зверями. Потому от игры горячится кровь, да они с Мэрион и раньше дурачились, не заходя далеко. Но вдруг…              – Гай, пожалуйста, будь моим совсем. До конца.              Мэрион склоняется над ним, чуть дрожа, сама стягивает сорочку с плеч. Теперь Гай не ощупью – наяву видит бело-золотистую в полумраке спальни кожу. Совсем как у святых на миниатюрах из Часослова, лежащего у шерифа на столе. “Нет, в рай меня точно не пустят”, думает Гай и грустно улыбается. Ткань сползает ещё ниже, открывая пару упругих, нежных грудей. Маленькие и славные – каждая легко умещается в ладонь. Он вновь краснеет, в паху тяжелеет при виде острых сосков, похожих на бутончики роз, что расцветают летом в ноттингемском саду. На вид розы, а пахнут, как и всё у Мэрион, сухими душистыми травами и немного молоком. Гай разбирается в цветах куда лучше, чем в поэзии. Когда-то, ещё в учении у графа Глостера, пажей мучали стихосложением и юный Гисборн, высунув язык, корпел над чем-то очень возвышенным, где рифмовались розы и козы. “Эх, хорошо хоть с навозом не срифмовал, охальник!”, сказал тогда старый красноносый монах, прежде чем отвесить Гаю подзатыльник. А потом всё больше приходилось махать мечом да трястись в седле, и на редких балах Гай разве что танцевал с дамами – впрочем, очень даже прилично, – но никогда, ни одну из них не пытался воспеть в стихах. Да как-то и не хотелось, даже самых очаровательных. А Мэрион хочется. Вертятся в голове неизречимые цветы и молоко, и свет луны, но так и остаются запертыми внутри. Только щекотно в губах, и Гай не произносит ими стихов, а целует эти нежные бутоны. Полунагое тело Мэрион выгибается в объятьях, она, прикрыв глаза, тихонько стонет. И вдруг – чуть громче, стоило лишь ему коснуться языком.              – Ох, тебе больно?              – Что ты, ни капельки! Просто это так чудно, я и не знала, что так хорошо бывает, – Мэрион тянется погладить по лицу. Гай ловит её руку и прижимает тонкие, подрагивающие пальцы к щеке.              “Я ведь тоже не знал”.               За свои девятнадцать лет Гисборн только однажды был с девушкой – милой служанкой из замка Глостеров, – и было им всего по шестнадцать. Но дальше поцелуев и довольно невинных ласк дело тогда не зашло. “Что, наш бастард решил наплодить уже своих бастардов, а? Так ты присунь ей поглубже, а не лапай через юбку, глядишь, чего и выйдет!” Да, этот верзила Саймон из Линкольна, оруженосец двумя годами старше, сразу пожалел о своих словах, потому что за “бастарда” Гай в ярости так его отделал, что у Саймона навсегда осталось на половину уха меньше, чем полагается добрым людям. Больше никто не упоминал при Гае тот грязный слух, вот только с тех пор и до сегодняшнего вечера он не уединялся с женщинами. Видел многое, слышал ещё больше, но никогда ещё не было так – кожа к коже, наяву, по любви.              – Ещё, ещё! – шепчет Мэрион. Её груди с влажными сосками дразнят его до боли, до распирающей тяжести в мужском естестве от каждого поцелуя. Сладко, жарко. Раздеться бы! Он ведь так и лежит, в чём явился, только отстегнул меч, да снял сапоги, когда отнёс любимую в постель. Но а вдруг случится беда? Сбегут из ямы воры, или начнётся пожар. Мало ли причин в таком огромном замке. А за пару мгновений не натянешь столько вещей, и что тогда? Побегут солдаты искать сэра Гая, застигнут с голой задницей, да у невинной девушки. У подопечной самого шерифа! Какой ни есть сморчок де Рено, а Гай хочет уйти от него сколь можно с честью и не рисковать именем Мэрион. Но и терпеть больше невозможно!              – Значит, хочешь ещё? – как же хрипло звучит собственный голос. Гай переворачивается и подминает под себя нежное девичье тело. Мэрион глядит снизу вверх с любопытством, но будто чуть испуганно. Он прижимается губами к шее за ухом – где у людей самое чувствительное место из тех, что уместно показать при всех без одежды. И точно, Мэрион вновь трепещет, тяжело дыша, а Гай как-то особо остро понимает, что она прикрыта лишь сбившимся между ног подолом сорочки. И ничем больше.              “Эй, бастард, будешь плодить бастардов?”              Виски вдруг режет болью. О, историю его семьи знали на десятки миль вокруг. Пересказывали втихую, как то, что нельзя доказать, но во что верит каждая болтливая кумушка. Гисборн, у которого одного в семействе светлые, льняные волосы. Гисборн, с десяти лет не бывавший в родительском доме. Гисборн по имени, но не по крови, названный так, чтобы прикрыть грех матери, рождённый будто бы – и так всем было сказано – семимесячным. Вот только отчего-то таким крупным, что леди Маргарет едва не погибла в родах.              Гай всегда помнил это. Разве что однажды, у Глостеров, почти позволил себе забыться. Но клятва есть клятва. У него никогда не будет внебрачных детей.              – Гай, что с тобой?              Голос Мэрион пробивается через дымку тягостных воспоминаний. Гай легонько целует возлюбленную в уголок рта и чуть отстраняется.              – Не бойся, я не стану брать тебя тем способом, которым муж берёт жену. Только когда мы станем ими по закону. И если ты захочешь.              – Конечно, захочу. Но а что же ты будешь делать сейчас?              И он отвечает почти её же недавними словами:              – Узнаешь – что.              И добавляет:              – Только обязательно говори, если вдруг станет больно.              Гай рывком поднимает подол сорочки, задрав его почти до грудей. Живот такой же бархатистый, белый с золотинкой и гладкий, а внизу, там, где смыкаются стройные бёдра, цветёт треугольник пушистых, коротких рыжих волос. “Точно ли я не сплю?” – мелькает в голове мысль. Но разве во сне может твориться подобное? Сон бессвязен: вот видишь обнажённую красавицу, а миг спустя она исчезает или превращается в облако, корзину или воротный столб. А тут всё взаправду! Он осторожно разводит бёдра девушки в стороны, подсовывает под ягодицы одну из подушек, трётся щекой о круглую коленку. “Не обжечь бы, вон как у меня рожа полыхает”, – улыбается и прикрывает глаза. А когда открывает вновь, встречает взгляд – совсем не испуганный. Приподнявшись на локтях, Мэрион смотрит с любопытством, в ожидании.              Потом всё точно в горячке, в бреду. Осыпать поцелуями живот – кожа на вкус как сливочная, и самую малость солоноватая от выступившего пота. Волосы лона щекочут нос, нужно сдвинуться чуть ниже, поискать и вот он – большой, трепетный цветок, весь росистый от терпковатой мускусной влаги. Гаю тяжело: приходится стоять на коленях у постели, а мужской член от похоти распирает так, что ещё немного, и, ей-богу, спустит без прикосновений, точно в ранней юности. От чего столь долго себя отучал, чтобы не марать одежду и не выслушивать смешки приятелей, рано набравшихся опыта. Но ради Мэрион он вынесет что угодно. А ей хорошо, особенно, когда Гай находит в цветке нечто округлое, тугое, как ягодка и прижимает это языком. Раз и другой, пять и десять, и сто, и немеряно, пока тяжёлое дыхание не перешло в стоны – громкие, слышные, если б не благословенная буря, которая зарядила на всю ночь. Ему рассказывали, что есть места, от прикосновений к которым женщины впадают в сладкое безумие и дрожат всем телом. Правда, так ласкать – грех, но сейчас для Гая нет ни греха, ни благодетели, ни исповедника, ни дьявола, только одно – любовь. И когда Мэрион вдруг сжимает ему голову бёдрами и вцепляется пальцами прямо в волосы – это любовь. И когда судорожный трепет истекающих росой лепестков замирает на губах – это любовь. И когда Гай отрывается от лона Мэрион, взбирается на сбитые простыни и прижимает к себе, счастливую, изумлённую – это любовь.              И когда Мэрион, путаясь в завязках и складках ткани, освобождает, наконец, его распалённый член и даёт излиться в свою ладонь – это любовь.              Потому что ночь создана для любви.