Мелочи

— Простынешь. Мягкий тёплый плед ложится на плечи, талию собственнически обнимают тонкие бледные руки, к спине прижимается твёрдое тело. Гарри откидывается на чужую грудь, счастливо прикрывая глаза; хочется мурлыкать разморившимся на солнце котом, подставляясь под ласковые почесушки. — Это Калифорния, детка, — фыркает он. — Здесь лето круглый год. Так что заболеть мне не светит. — Угу, — неразборчиво мычат над ухом, ероша выдыхаемым воздухом волосы. Щекотно. — А не ты ли на прошлой неделе хлюпал носом и перевёл все бумажные полотенца в доме? — Это была аллергия. — На что? — На медуз. — И где ты их нашёл? — Ну… в море? Я зашёл в воду, помочить ноги… по грудь. А тут начался прилив и… В общем, их оказалось слишком много, и они меня ужалили. Пару раз. Может, больше, я не считал. — Ты придурок, Поттер. Гарри, испуганно вздрагивая, резко оборачивается. Но серые глаза Драко по-прежнему лучатся неподдельным теплом и заботой. — Даже эти вечно орущие чайки знают, что в это время года в приливе полно медуз. Ты принимал антигистаминное? — Да. Строго по инструкции, — спешит успокоить мужа Гарри. Он у него тот ещё параноик. А Гарри всего-то раз едва не умер, попробовав устриц. Ну откуда ему было знать, что у него аллергия на эти, прости Мерлин, сопли? Да и умирать ему не впервой, выкарабкался бы, он вообще везунчик по жизни. Но Драко так разволновался, что это его, скорее, стоило везти в больницу. Теперь их дом напоминает филиал аптеки, но Гарри не возражает: если любимому так спокойнее, пусть будет. Драко целует его в лоб и притягивает обратно, позволяя с комфортом устроиться в своих объятиях, тут же начиная неосознанно перебирать его волосы или выписывать пальцами замысловатые узоры на предплечьях. Гарри не против. Драко безумно тактильный: он не может пройти мимо Гарри, чтобы не дотронуться до плеча, или не провести по спине, или не поцеловать. Поначалу это напрягало. Гарри не привык к подобным «нежностям», а после войны и свалившихся на него почестей заработал ещё и боязнь толпы. Но сейчас он и не представляет, что может быть как-то по-другому. Воистину, руки любимого порой творят чудеса. Настоящие, а не те, что он выделывал когда-то своей палочкой. Они сидят на берегу, пока золотистый солнечный шар не тонет в бескрайнем водном просторе. Собирают вещи и неторопливо бредут по протоптанной между кустами сирени тропинке к одноэтажному белому домику под синей крышей. Воздух наполнен сладким ароматом ментцелии и флоксов, разбавленным солёными нотками Тихого океана. Десять минут на душ — смыть морскую соль и песок, еще пять — закинуть в стирку вещи, и можно с чистой совестью устроиться на кухне, где Драко уже вовсю готовит ужин. Гарри беззастенчиво пялится на то, как он методично шинкует морковь для рагу, аккуратно помешивает соус, придирчиво перебирает веточки петрушки. Драко обожает готовить. «Наверное, в прошлой жизни я был поваром», — смеётся он в ответ на комплименты Гарри. «Определённо», — неразборчиво бурчит тот, не в силах оторваться от очередного кулинарного шедевра супруга. Его Драко и на милю к кухне не подпускает: «Нечего переводить продукты. У меня от твоей яичницы изжога». Гарри не обижается — ему эта готовка ещё в доме тётки надоела. Зато починить кран или вкрутить лампочку — в этом он мастер и всегда с удовольствием работает руками. Теперь уже Драко восторженно ахает: «Как у тебя получилось? Я ведь на те же кнопки тыкал, и в инструкцию смотрел, и ролики искал. Ты волшебник, Гарри!» Ну что тут скажешь? Гарри и не говорит ничего, лишь целует уже такие родные, жадно открывающиеся навстречу губы: «Для тебя, любимый. Теперь только для тебя». Вечер плавно переходит в ночь. Гарри, сладко потягиваясь, устраивается на хрустящих простынях; за открытым настежь окном оглушительно стрекочут цикады, ночной бриз едва колышет лёгкий тюль. Драко, заложив книгу атласной лентой, откладывает её на прикроватную тумбочку, съезжает вниз по подушке, поворачиваясь на бок. Его внимательный взгляд скользит по Гарри, по-снейповски остро сканируя каждую царапинку: всё ещё волнуется. Придвигается ближе, ведёт прохладными пальцами по его горячей коже, от тыльной стороны ладони, по бицепсу через плечо на грудь — Гарри, как печка, пышет жаром, поэтому спит без футболки. Чем Драко с удовольствием пользуется. — Расскажи о своих шрамах. Гарри невольно закатывает глаза: — Я ведь уже столько раз рассказывал. — Пожалуйста? Ну как ему отказать? — Хорошо. О каких сегодня? — Вот этот. — Драко накрывает ладонью шрам от второй Авады на груди. — Ну, этот, можно сказать, спортивный. Мы с пацанами играли в футбол. У нас была огороженная сеткой площадка на пустыре, и мяч периодически вылетал с поля. В тот раз была моя очередь бежать за мячом. Мне было лень оббегать вокруг, и я решил пролезть в дыру в сетке, споткнулся и напоролся на кусок проволоки. — А этот? — Драко нежно целует шрам на переносице, который сам оставил ему перед шестым курсом. — Этот героический: я бросился защищать девушку от хулиганов. Их было трое или четверо, не помню, и один разбил мне нос. — А вот этот? — Драко ведёт кончиками пальцев по лбу, очерчивая «молнию». — А этот самый нелепый — я свалился с велосипеда. Ложь легко слетает с губ — старый шрам на руке давно зашлифован в магловской клинике, будто его никогда и не было. Да и кто обвинит его во лжи? Магическая Англия за сотни миль, далёкая и почти забытая, как и вся прошлая жизнь. Друзья и соратники живут своей жизнью, не отмечаясь даже открыткой на Рождество. Люциус давно кормит червей на азкабанском кладбище — после потери семьи не протянул в тюрьме и месяца. Нарцисса… Она сама умоляла его. Гарри до сих пор помнит настороженную тишину Запретного леса: ни щебета птиц, ни скрипа деревьев. Морщится от фантомного ощущения впившегося в бок твёрдого корня. Тяжело сглатывает горькую вязкую слюну с привкусом разочарования и крови. Жадно вдыхает сладковатую вонь прелых листьев, которую вдруг перебивает головокружительно свежий аромат розовых лепестков и мяты. Губ касаются ледяные пальцы Нарциссы Малфой. — Позаботьтесь о моём мальчике, — шепчет она, продолжая водить по его губам. — Позаботьтесь о Драко. Обещайте! — Обещаю, — облизывая враз пересохшие губы, выдыхает в ответ Гарри. — Я вам верю. — И громко, без дрожи в голосе: — Он мёртв! Гарри не успевает сделать вдох, как всё начинает крутиться, как магловская карусель: битва, Хогвартс, похороны, интервью, больничное крыло, Министерство, интервью, похороны, похороны, похороны… Он приходит в себя ближе к концу лета и лишь тогда вспоминает о Нарциссе Малфой. Гарри не может не выполнить последнюю просьбу матери, пожертвовавшей жизнью ради своего сына. Ну и немножко его, Гарри. И отправляется на поиски Драко. Тот совершенно случайно обнаруживается в Мунго. Худой, непривычно тихий и без малейшей искры узнавания в грустных, широко распахнутых глазах. — Что с ним? — пытаясь подавить странную дрожь, спрашивает Гарри. — Последствия слишком долгого применения Круциатуса, — равнодушно отвечает встретивший его колдомедик. — Как у мистера и миссис Лонгботтом? — Не совсем. Они впали в детство, а мистер Малфой потерял память. — Как давно он здесь? — Его привезли первого мая, поздно вечером. Гарри рассеянно кивает, вспоминая, что, по рассказам оставшихся в школе, Драко не вернулся с пасхальных каникул. Значит, после их побега из мэнора его и пытали — в качестве наказания. Что-то неприятно сжимается в животе: вина, жалость? Гарри заталкивает это чувство поглубже. Сначала — Драко, с собой он разберётся потом. — Он не симулирует? — продолжает спрашивать Гарри. — Нет, мистер Поттер, — устало вздыхает колдомедик, и Гарри его даже немного жаль: наверняка в больницу уже раз двадцать наведывались авроры с тем же самым вопросом, но он должен проверить всё сам. — Мистера Малфоя проверяли и Веритасерумом, и легилименцией. Его память абсолютно пуста. — Обливиэйт? — Настолько сильное и глубокое стирание памяти просто выжгло бы ему мозг. — М-м-м… А какое-нибудь зелье? — Вы имеете в виду зелье Забвения? Его действие недолговечно. Кроме того, оно убирает лишь небольшой участок памяти, а чтобы добиться такого результата, как у мистера Малфоя, ему пришлось бы пить его галлонами ежедневно, а это просто невозможно. — Значит… — Да, Круциатус. Случай мистера Малфоя уникален. Обычно последствия столь длительного Круцио гораздо плачевнее: физическая инвалидность, вплоть до полной парализации, проблемы с сознанием, как у мистера и миссис Лонгботтом, смерть. Так что мистеру Малфою повезло, что он всего лишь потерял память. «Нам, — мысленно поправляет Гарри. — Нам повезло». Делает глубокий вдох и смело шагает в палату, где его встречает удивлённо-испуганный взгляд серых глаз. — Мы знакомы? — Да. Вернее… — Гарри на секунду запинается, но тут же берёт себя в руки: решение принято, а он не привык отступать. — Я хотел сказать, что не просто знаю тебя. Мы были… друзьями. Почти. — Почти? — Белёсые брови удивлённо взлетают, тонкие пальцы вцепляются в край одеяла. — Да. Ну, знаешь… — Гарри смущённо дёргает плечом, не отводя взгляда, и жадно смотрит, как растекаются по бледным впалым щекам алые пятна румянца. — О… — поражённо выдыхает Драко. — Я… я тебе верю. И весь мир моментально схлопывается, сужается до микроскопической точки, до самой яркой — единственной — звезды его новой Вселенной. Гарри не помнит, что кричал ему взбешённый Рон. И вряд ли воспроизведёт хоть пару предложений из речи Шеклболта, потому что не понял из неё ни слова. Но когда Гермиона чуть ли не за шиворот пытается притащить его в Мунго на проверку, говорит решительное «нет». Ему всё равно, что там заставляет его заботиться о Драко: Империус, зелье или обычное человеческое сочувствие. Это то, что он выбрал сам. Что даст ему настоящую, его собственную семью. Поможет отпустить прошлое. Начать с чистого листа. Поэтому Гарри переписывает на Тедди Люпина дом на Гриммо, закрывает в сейфе обе палочки — свою и Драко, выправляет на двоих магловские документы, покупает небольшой домик в Калифорнии — на другом конце света, небрежно скидывает их вещи в обычный рюкзак — там всего-то пара джинсов и футболок, и никаких мантий, избави Мерлин! — и протягивает Драко руку: — Готов? Тот доверчиво вкладывает пальцы в его ладонь: — Готов, Гарри. И Гарри ни о чём не жалеет: ни тогда, пропахшим смертью и горем летом девяносто восьмого, ни сейчас, пять лет спустя, засыпая в объятиях любимого человека. Лишь бы Драко снова не превратился в противного слизеринского Хорька — это единственное, что пугает его до дрожи в коленях и ночных кошмаров. Один такой накрывает его под утро. Густой чёрный туман клубится у ног, поднимается выше, густеет, горькой чернильной жижей залепляет нос и рот, не давая дышать. Прохладные пальцы Драко в его руке истончаются, теряют плотность, стекают с ладони сигаретным дымом. Могильный холод тут же пронизывает до костей, ноги не держат враз одеревеневшее тело, огромные жирные хлопья пепла втягивают его в себя, как зыбучие пески. — Драко… Драко! — кричит, задыхаясь, Гарри. Вдруг худые сильные руки обнимают его — уже наяву. — Ш-ш-ш… — прижимая его к себе, шепчет Драко. — Я здесь, Гарри. Я рядом. Спи, родной. — Я тебе верю, — улыбается Гарри. Он полной грудью вдыхает знакомый до последней ноты запах — мята, розовые лепестки и рождественская омела — и, расслабляясь, засыпает. Драко с ним, Драко его любит. Всё остальное — мелочи.