Лилия робкая

Она не скажет. Она никогда не скажет – даже если внутри неё всё схлопнется в бесконечную воронку тревоги, даже когда голосовые связки сотрутся до белесых катышек, растачивая границы, где между "я" и "не я" замыливается здравый смысл. Даже если задохнется, когда воздух её комнаты, оседающий на языке смешанным привкусом стерильности и одиночества, заставит горло сжаться в скорбной молитве. Нет, скорее, судорожно вывернуться в иссиней мелодии – хрупкими, искромсанными нотами на выдохе – с минорным переливом. Губы, которые всегда розово блистают налётом её фирменной улыбки, вдруг искажаются, обвисают от нажима беспорядочных страхов – ломко, некрасиво. Суа молчит. Не потому что нечего, а потому что слишком много. Слишком путает, сбивает, переворачивает и окунает в абсолютное бессилие. От самой себя же. Мизи – свет маяка. Мизи – звезда, которой суждено сверкать в центре внимания, притягивать жадные до перформансов инородные взгляды сегейнов, направлять сиянием человеческие души. Суа иногда щурится рядом с ней, будто после анабиозного пребывания в исступленном мраке её резко бросили под ослепительные (приятные никогда) прожекторы. И каждый жест Мизи – как перо на ладонь: лёгкий, но оставляет мягкое ощущение, очерчивает безопасно округлый узор на линии судьбы, щекочет. Мизи улыбается и Суа замирает, будто на неё смотрят в первый раз. Будто она – целая, настоящая. Но Суа – нет. Суа – комок подавленной тревоги, залитый невидимыми чернилами-слезами черновик, смятый и забытый под столом. Суа — застывшая на полутоне синкопа, попытка выдоха, утопленная в безмолвной дельте меж слов и эмоций. Мизи говорит, что любит её – как? Зачем? За что? И Суа снова не скажет. Не скажет, что каждую ночь перебирает слова, чтобы объяснить, как сильно она боится. Боится потерять, боится быть не той, боится, что Мизи однажды увидит: безобразных и неоправданных опасений скопилось больше, чем могло казаться. Увидит – и на стёклах очков коряво-ломко стрельнет излом недоумения, мелькнет блик разочарования. Не скажет, что рядом с Мизи всё внутри неё пунцовеет нежными клематисами, вздымается и порхает теми самыми нежными бабочками из книжек. Ощущение зыбкое, хрупкое, почти кристаллическое – но такое ценное – только вот трещины болезненной привязанности витиеватой вереницей распускаются по изнанке кожи от любого неосторожного касания. От самой себя же. Она знает: Мизи не требует, Мизи не взвешивает, не ищет причин, не складывает симпатию в избитые уравнения и алгоритмы чувств. Любовь – не формула, не карта звездного неба, не каталог достоинств с пронумерованными графами. Любовь – просто есть. Как дыхание между репликами, как дрожь грифеля на бумаге, как свет, который не спрашивает, куда падать. И всё равно – Суа порой не верит и кажется предательницей. Она мечется, будто заперта в зеркальной комнате метр на метр без дверей, где каждый отражённый взгляд – крест насупившихся бровей, растерянная морщинка между – обжигает в броском обвинении, а попытка всковырнуть швы шлифованных голых граней отдается в слабых запястьях импульсом; и лишь встревают между пальцев крошечные осколки мотивации бороться, да сочится из-под ногтей растопленная агонией кровь. Душащая узость клеточного пространства разительно не совпадает с безбрежьем той бури, что разверзлась меж прутьями рёбер — неистовой, сокрушительной, но обречённой остаться безмолвной: ей не дано ни выплеснуться, ни дрогнуть, ни окрасить воздух оттенком немого крика. Суа постепенно вянет в ядовитой почве, которую сама же кропотливо травила: капля за каплей, слово за словом – пагубными суждениями, что смолой окропили порог её и так искаженного самовосприятия. ТыЖалкаяиСовершенноНеспособнаяТыНедостойнаЕёЛюбвиПризнанияиПоцелуев Бездарная. Что в любви, что в предназначении, с которым выродилась на этот свет в компании одинаковоликого выводка клонов-девочек. Такая нелепость – привычка обдирать губы до крови, словно под слоем кожи удастся выскрести настоящую себя. Привычка неосознанно закрывать туловище руками, будто их перекрестье – щит, спасение от всевидящих камер наблюдения, будто ими можно перекрыть хрупкость, когда тебе, дрожащей и несформированной, пророчат путь айдола с ангельским голоском. Ещё бо́льшая нелепость – натягивать дежурную улыбку, такую идеальную, выверенную, что даже самый чуткий зритель не отличит её от настоящей. Улыбаться, когда силы выветрились до последнего мотылька в груди, когда дыхание – как стекло, тонкое и замёрзшее, и каждое движение на платформе для шоу – словно попытка прыгнуть выше своей надломленной тени, что постоянно режется по стопам при приземлении. А ведь надо – выдавливать больше эмоций, имитировать искру, пытаться быть теплом, когда ты — лёд, подражать тем, кто легко завораживает, кто, кажется, изнутри светится… Но ты – лишь скромное, тенелюбивое растение, что скудно стелется между пышных копн нарциссов и очаровательных роз. Суа нет нужды мешаться чужому цветению, но есть принуждение соответствовать и даже – пытаться превосходить. А как такому робкому растению пробиться к свету, если каждый его луч давно окольцован разномастными венками, если каждый вдох будто уже принадлежит тем, кто и вправду умеет дышать полной грудью? Вопрос жизни и смерти. Дикая нелепость – не приблизиться и на йоту к обозначенному с малых лет серебристому пьедесталу, который блестит-трепещет как мираж, когда в тебя вкладывается хозяин, не как в человека, а как в дорогостоящую машину, проект, где сбои – роскошь, а паузы – преступление. Когда раскалённым хлыстом по позвоночнику щёлкают чужие ожидания, ставки, амбиции; когда ставят кругленькую цену на твою улыбку, на твой голос, на твой вес, образ. А где-то за стенами Сада – рвутся трупики более слабых. «Бракованных». «Нереализованных». Они – как фантомные силуэты в зеркалах тренировочной – хохочут, трясутся в огроменных конечностях, и головы их, кукольные, болтаются, отлетают, а припевы колыбельной застывают в их предсмертном крике, и Суа знает: она ведь была на их уровне. Она – такая же. Просто пока ещё не сломалась окончательно. Просто её пока не выбросили. И примитивные чудовища с массивными пастями из клише и оценок смежевались над ней в кошмарах, жуя, не замечая вкуса – им всё равно, кто ты, как индивидуум, как тебя зовут и что ты любишь. Им, ненасытным, нужно лишь, чтобы ты сверкала глянцево, переливалась чувственными манерами, развлекала, как дорогая, однокнопочная игрушка. Чтобы пела ласково, ублажала худенькой фигуркой – всё под нещадные стандарты! – уродливые глаза, флиртовала с ними через подмигивание и якобы ненарочное поддевание юбки. Даже если внутри – мало что стоящего таких жертв осталось. Стакан не полон и не пуст, он просто опустошён. С иссохшей на гранях тишиной, с дырками на дне и паутинкой времени по стеклу. Не лопнут – задвинут на край, мнимо затемнённый. . . . Наверное, глубже, под слоями мысли-боли, там, где кончаются слова и гложет бессознательное, почва уже не держит плоть – захватывают топи. Вязкие и безымянные. Глотают кость не сразу, а ласково и медленно, тщательно. Бликуя шансом, что ещё возможно вырваться к Свободе. Но с каждым шагом сквозь вязкую пучину становилось тише, да пробиралось труднее – будто сама тишина своими ворсистыми руками намертво сжимала гортань, заполняла едкой массой уши и не давала глотнуть воздух. В этой густоте корни непрошенных сомнений цеплялись за кровоточащие лодыжки, не отпуская, требуя покорно остаться. Шрамы, выжженные на подкорке собственной рукой, теперь расходились, как вековые рвы под напором ливня – бурьян рыхло облезает, истерзанная дернина личины обнажается без предупреждения. И, наверное, из этих болот уже не выбраться. Не потому, что путь закрыт, а потому, что сами топи шепчут: останься. Будто ты всегда принадлежала им. Не пленница – часть. Не потерянная – принятая. Как же хочется в них беспамятно раствориться. Бывает, Суа смотрит на неё будто из-за кулис (будто посторонняя), когда Мизи смеётся с кем-то – с тем, кто легко касается её плеча, или с той, кто цитирует строчку из их общего трека без запинки; или с танцором, что угадывает шаги Мизи и синхронизируется слишком гладко (Суа так не умеет), или с фанаткой, что вручается браслетом ручной работы и радостно щебечет: "он такой же, как твой" – и вдруг скупо внутри накатывает: она лишняя. Случайность. Ошибка, которая слишком долго оставалась в кадре и теперь мешает сцене дышать. Может, это называют ревностью? Разве она имеет право ревновать, возникать неудобно, как вросший ноготь, и спрашивать о безобидных именах? «Отстань от неё, белобрысый паршивец, и не приближайся больше» – вспыхивает, когда Тилл хвастается своими детализированными рисунками и помогает Мизи вырисовывать пейзажи глаже. Когда Тилл фонтанирует шутками, что так легко заставляют Мизи смеяться, или когда он задерживается в её объятьях с глупым взглядом; когда её глаза блестят от веселья, а улыбка расплывается в ответ на слова, которые Суа не может воспроизвести так же легко. «Отстань от неё, белобрысый паршивец, и не приближайся больше» – пожирает и копится как тромб, забивая сосуды доверия, но Суа лишь улыбается вежливо, будто ничего не задело, будто в груди не заклинило хрустко. Тилл часто маячит где-то на заднем фоне разукрашенным угловатым пятом с сопутствующей мишурой из баллончиков и шипучек. Суа – даже будучи на переднем плане, по словам Мизи, даже в центре вселенной – все равно хотела бы его прогнать. А когда Мизи (такая открытая к общению с ребятами, что завидно её экстравертности) интересуется: «ты чего такая тихая?» – Суа долго копошится в черепушке, обдумывает, как выдавить из себя не обвинение, не обиду, не «я боюсь тебя потерять», а хоть что-то живое и безопасное, чтобы не создавать шероховатости в связи. Чтобы по итогу отмахнуться банальным отсутствием настроения. «Завтрак не понравился», «плохо спалось», или «я ведь всегда такая». Потому что как объяснить, что эта борозда в опоре ее отношения к Мизи – не про зависть, не про недоверие, не про контроль, а про то, что она немного больше хочет быть нужной, что эгоистично и как-то по-собственнически желает сосредоточить на себе всё внимание Мизи. Однако даже в этом желании кроется чудовищный парадокс. Когда Мизи рядом – искры согревают, целуют обещаниями в лоб и обнимают так, как будто мир Суа не шатался днём ранее. Как будто всё хорошо, стойко, надёжно – и ещё будет. И Суа тянется, окрыляется, верит. Почти. Ведь внутренний голос – тот самый, что пристрастился возобновляться в моменты (не)покоя, – всё равно шепчет: не верь. Не смей надеяться. Ты не выдержишь, но ведь выдохнешь, если это (не)заслуженное счастье вдруг закончится. Если – или когда? – Мизи перестанет видеть в тебе целое, перестанет искать твой взгляд на перепеве, подстраивать свой чудесный голос на терцию ниже при совместном пении, подхватывать гармонику и плести ажурный унисон; если всё вмиг обрушится – и сцена бездушно опустеет, и ты – останешься робеть одна. Неполноценная, несформулированная, наконец, ненужная Суа. Потому что неуверенность в себе срослась с ее тленной сутью, паразитом пульсирует в мышцах, как вросший плющ, что гнёт-смещает косточки: неприятно больно, но привычно. Почти. Потому что даже в момент, когда Мизи сжимает её пальцы, так цепко, будто удерживает самое драгоценное в мире – в сердце Суа затаённо колеблется вопрос: а надолго ли? Не упадёт ли всё, стоит лишь ей моргнуть? Не растворится ли это тепло, как сценический дым после занавеса? И Суа тянется, да. Но в каждом движении – след опаски. В каждом вдохе – отсчёт. В каждом взгляде – попытка угадать, не охладела ли Мизи хоть на градус. Она всё ещё верит. Но почти. Суа хлипко роняется на пол, точно треснувшая статуэтка, проклинает эти зеркальные, паршивые стены, в которых не она – изнанка боли плесневеет. Содрогается в робких рыданиях, и, не зная, куда направить отчаяние, ногтями царапает тыльные стороны ладоней, будто хочет вскрыть проскрипывающий затёртую муку граммофон. Между пястных костей совсем не изящно полосуются черточки-ямочки, которые приходится потом прятать под перчатками. То есть – это неправильно, она понимает – хочется не быть. Не умирать, не отдаться на растерзание в лапы низшим, одичавшим и вечно голодным монстрам, а просто… исчезнуть из партитуры. Уйти до того, как зазвучит следующая парная реплика, пока свет не уловил её маленький силуэт. То есть – покинуть сцену не с драмой, не с бурными аккордами под методично-точный ритм траурного марша… а незаметно, будто её никогда и не было: уйти по истончившемуся краю собственной тени, не оборачиваться, не дышать. Осыпаться эфемерными лилейными лепестками между ветхих страниц, чтобы больше никто им, опавшим, не придавал значения. чтобы все напрочь забыли, кто такая Суа. Безликая, невзрачная, совсем безнадёжная Суа. Вот так между тактов, чтобы прекрасная Мизи не заметила паузы. Чтобы дуэт стал соло, как будто он всегда был соло. Золотистым, блестящим соло той, которая рождена покорять вселенную. Как будто воздушный голос Суа в нём никогда и не звучал. Без привязки. Без страхов. Без бесконтрольной вибрации в вокале на тонком смыкании. Без переплетенных-сшитых рук. Без “мы”. И тогда Суа молчит ещё крепче. Она пьёт её смех как воду, ловит ее внимание как бабочек, но не говорит, как остро нуждается. Слушает, когда Мизи рассказывает, как прошёл день, и кивает, и улыбается, и при этом настойчиво губит себя же. «Будь лучше. Будь гаванью», – повторяет она себе. «Стань достойной» – колет в подсознании. Но ведь Мизи не просила. Мизи просто рядом. Просто тянется. Просто осталась. Любит, ничего не требуя взамен. И это невозможно случайное сочетание созвездий – страшнее всего ей моргает в бурлящем тишью пологе ночи. По этим звёздам гадать нельзя – вспенится белок глаз, разжижется фиалковое плато радужек, прильнёт моросью к ресницам незваная печаль. Суа – не главная героиня, но она и не претендовала. Ей не нужно приковывать объективы камер, не нужно аплодисментов, оваций, обложек и заголовков в сми сегейнов, титров с её именем. Она не хочет быть трагедией – ей бы просто быть, без надрывов, без пафоса. Но её трагедия – в другом: в её неестественном, ни на что не похожем существовании, в этом жалком беззвучном самобичевании, которое никто не посчитает болью. Она чувствует, как внутри толкётся диссонанс, как скрипуче закручивается затаённая вьюга фальши. Не красивая, не кинематографичная – нет. Это не те грозы, под которые пишут музыку и замедляют кадры. Это буря – из вины, тревоги, и вечного, нескончаемого «почему я?» Не в смысле избранности. Не восторг, а: почему мне позволено быть рядом? почему ты, милая Мизи, смотришь так, будто я – часть чего-то хорошего, особенного? Суа не знает, как с этим жить. Суа ненавидит себя за это. Она бы всё отдала, чтобы быть кем-то другим. Легче. Проще. Талантливее. Ярче, Гибче, изобретательнее – под стать Мизи. Но она – вот. Потерянная, неискоренимо тревожная, обречённая чувствовать ненужное с избытком и страдать от грызущей рефлексии. И в этом – вся она. В этой недосказанности. В этой боли, которую прячет, чтобы не оттолкнуть ту, что любит. Она не скажет. Но, может быть, когда-нибудь – Мизи поймёт. Может быть, даже не ужаснётся. И ей это не будет грузом.