увертюра

Все это однозначно было бессмысленным. Джордж успел послать пятьдесят разных проклятий себе из прошлого, из вежливости согласившегося почтить своим присутствием данное мероприятие. Он прекрасно понимал, что будь он только ее бывшим избранником, Сейшель никогда бы не позвала его на свою свадьбу просто так, но раз он был популярным пилотом Формулы-1, имевшим честь выиграть несколько гонок в этом году, то почему бы и не пригласить его на роль ручной обезьянки, которая будет развлекать гостей рассказами об очень быстрых машинках. Вот такой приговор на этот вечер Джордж подписал себе сам — разговаривать с кучей людей, которых он видел в первый и в последний раз в своей жизни, соблазнившихся посетить мероприятие, в котором будет участвовать знаменитый гонщик. Стабильно раз в несколько минут Расселлу хотелось уронить лицо в ближайшее блюдо с дорогущими морепродуктами, выловленными в водах Монако вчерашним вечером, и не поднимать до следующего утра. Даже десять кардио-тренировок с Алексом и столько же его противных смузи из бамбука обрадовали бы его сейчас больше, чем еще один разговор с дядей двоюродного брата по отцовской линии бабушки Сейшель. Ну, хотя бы он был единственным ее бывшим парнем и одновременно успешным гонщиком Формулы-1. Ах да, касательно, блять, этого. Макс Ферстаппен ронял на него «случайный» взгляд настолько часто, что у Джорджа почти перестал пробегать холодок по коже каждый раз, когда это происходило. Почти. Было бы славно, если бы Макс хотя бы служил основной своей цели и отвлекал внимание гостей на себя, раз он вчерашний чемпион мира, а Джордж — победитель нескольких Гран-при, остающийся в следующем году у разбитого корыта. Ну, Мерседеса, в смысле. Но даже это Макс не мог сделать по-человечески, потому что ни у кого не получалось продержаться дальше пары реплик диалога с ним. И Расселл прекрасно понимал, почему. Макс умел быть невыносимым ублюдком тогда, когда хотел. Вот что, а это он уже успел прочувствовать точно. После Катара они даже ни разу не разговаривали. У них был небольшой обмен взаимными оскорблениями через интервью СкайСпортс, но на этом все. Тем не менее, Макс продолжал простреливать пространство невероятно элитного ресторана своими взглядами в сторону Джорджа, и избавиться от ощущения, что кто-то смотрит за каждым его шагом, не получалось. Ник, брат Сейшель и главный формульный неудачник последних лет, на какое-то время скрасил обстановку своим появлением и предложением откупорить бутылку красного вина из прошлого столетия стоимостью в несколько годовых бюджетов Вильямс, от которого Джордж никак не мог отказаться, хотя бы потому что это был отличный способ сбежать от пристального взгляда Макса. Вот умел Ник быть полезным, когда надо, даже непонятно, почему доктор Марко поступил с ним так жестко. Расселл успел немного расслабиться. Основной свадебный банкет подошел к концу и гости разбрелись по разным частям зала. Кто-то штурмовал танцпол, кто-то бар, а кто-то, как Джордж, наслаждался тем, что в его ВИП-зоне было очень мало народу, а в его крови — очень много алкоголя. Алекс убьет его завтра, но это будет завтра. Сейчас сознание Джорджа покачивалось на волнах из алкогольных паров и неоновой подсветки бархатных сидений. Он успел передать свои наилучшие пожелания брачующейся паре несколько часов назад, так что теперь никакие социальные требования его особо не обременяли, да и он наконец мог позволить вести себя более раскрепощенно, так как больше не был представлен широкой публике. Кроме Ника, с ними сидели еще несколько знакомых из гоночного мира. Он даже забыл про Макса. Как оказалось, зря. Никогда не надо недооценивать опасность, которую несет в себе Макс. Джордж думал, что зарубил себе это на носу, после того как Ферстаппен пообещал провезти его головой по отбойнику, а потом действительно выиграл старт в Катаре. Ни в гонках, ни в жизни, никогда не нельзя недооценивать этого человека. Как только Макс влетает в ВИП-комнату, которая как назло вся была выполнена в красно-синих тонах, поэтому словно манила в себя какого-нибудь гонщика Ред Булл, Джордж трезвеет моментально. Он вытягивается по струнке, и вся расслабленность и тягучесть момента испаряются в воздухе с космической скоростью, а им на смену приходит электрическое напряжение. Его, видимо, почувствовал не только Джордж, но и все остальные его собеседники, под разными предлогами покинувшие комнату буквально за пару минут. Ник удаляется последним, очевидно, соврав, что он, наверно, нужен сестре, которая готовилась провести первую брачную ночь в номере этажом выше, и совершенно точно не нуждалась в помощи своего брата. Джорджу это знать было неоткуда, но он все равно попытался покинуть ВИП-зал вместе с Де Врисом. У Макса глаза голубые как атлантическое море, но вместо приятной свежести в них — акулий оскал. Волосы у него растрепаны в разные стороны и топорщатся так, как бывает после тяжелых гонок. Джордж думает, что Макс прирожденный гонщик, раз даже на свадьбе, пока от него пахнет водкой и тоником, он умудряется выглядеть так, словно только что выбрался из болида. И что-то в этом всем заставляет Джорджа остаться. Промямлить Нику нечто глупое и невразумительное и обречь себя на верную смерть от того чудовища, которое пряталось у Макса в глазах. Между ними на столе оказывается невидимый пистолет для игры в русскую рулетку, он раскручивается, чтобы выбрать, кто будет стрелять первым. Дуло пистолета царапает неровную поверхность, останавливается, и указывает на Джорджа. Еще бы. — Макс, — имя прокатывается по губам Джорджа, возникает знакомое чувство, будто он стучится в дверь, у которой даже нет механизма открывания, только сухая дубовая поверхность. — Что тебе от меня нужно? Джордж ожидает, что пистолет в его руках прострелит ему голову, но слышит только глухой щелчок, после которого ничего не происходит. Это значит только одно — сейчас невидимый пистолет окажется в руках у Макса. И он будет стрелять. Джорджу страшно смотреть ему в глаза, поэтому он притворяется, что никогда в жизни не видел ничего интереснее пустого бокала из-под коктейля. Когда Макс начинает говорить, Джордж еще несколько секунд слушает только голос, пытаясь понять, с какой интонацией Ферстаппен произносит эту фразу, и упорно игнорирует смысл сказанного. Приходит к выводу, что интонация абсолютно несчитываемая. — Тебе самому не противно все это? ВИП-зона круглая, как арена для убийства босса в компьютерных играх, которые достались Джорджу от старшего брата в детстве. Только непонятно, кто из них двоих главный герой с мечом наперевес, а кто зловещий дракон. Джорджу хочется дальше придумывать дурацкие метафоры для происходящего, лишь бы никак не отвечать на заданный вопрос. Что это, нахрен, значит вообще? — От тебя, конечно, противно, — инстинктивно подбивает ответить так, но тогда Макс встанет и уйдет, а это не то, чего Джорджу хочется. Он же для чего-то остался. — Будь так добр, объясни, что ты подразумеваешь под этой фразой? Еще один раунд рулетки начинается с того, что никто до сих пор не умер. Джордж продолжает держать в подрагивающих руках бокал, который с каждой секундой перестает быть безопасным способом не смотреть на Макса. Даже так, он чувствует, что его вопрос Максу не нравится. Джордж слышит, как тот шумно выдыхает и почему-то легко представляет, что между бровями Ферстаппена сейчас появляется заметная морщинка, потому что он хмурится. — Даже сейчас, ты продолжаешь это делать. Скажи, ты себе тоже постоянно врешь или это все только для тех, кто с тобой общается? Вопрос ударяет под дых. Последний раз Джордж врал маме. Она позвонила ему на следующий день после гонки в Спа, чтобы спросить, как он себя чувствует, и он, конечно же ответил, что все в порядке, после чего рыдал еще три часа в ванной, стыдливо прижав колени к груди. Воспоминание отзывается в Джордже неприятным ощущением, как холодные струи воды из душа стекают по сводимой истерическими судорогами спине. Какое, правда, Максу вообще до этого дело? Если совсем уж не лукавить, Джордж, конечно, понимал, что Ферстаппен пытается ему таким образом высказать. Вот он, дескать, такой двуличный, говорит людям то, что они хотят от него услышать, чтобы получить побольше очков социального одобрения. Но на большее, чем обозвать Джорджа змеей перед прессой, его не хватало, и это бесило еще сильнее. Такой вот комок взаимной недосказанности, недовольства и неудовлетворенности. Так что Джордж не собирается делать жизнь Макса проще и заставит его сказать это словами через рот. Он приподнимает брови, его губы непроизвольно кривятся, и этого, кажется, хватает, чтобы заставить Макса продолжить. — Ты разговариваешь со всеми так, как будто что-то им должен. Здесь, на свадьбе, от твоего заискивающего тона тошнит просто, — продолжая аналогию с рулеткой, Макс сейчас однозначно взводит курок и всем своим видом дает понять, что не остановится, хотя у Джорджа от злости чуть не вываливаются глазные яблоки, — Это было бы нормально, будь ты обычным лощеным пиджаком, которому папа выкупил место в красивой машине. Но это не ты. Я же видел тебя настоящим, и это не ты. Джорджу на секунду кажется, что он что-то упустил, не услышав звук выстрела, хотя огромная дыра в груди начала расползаться с огромной скоростью и нещадно кровила. Метафорическая дыра, естественно, зато болела как настоящая. Вроде, когда играешь в русскую рулетку, нужно стрелять в себя, а не в оппонента, но может Макс просто не до конца понял правила. У Джорджа ноздри раздуваются от злости, и пальцы дрожат по той же причине. Его бесит Макс, слишком спокойный для таких слов, собранный, руки сложены на груди, он своих эмоций скрывать не привык, поэтому со стороны сложно было сказать, что у него на уме. Это напускное спокойство — для Джорджа, что для быка красная тряпка. Он рывком поднимается с мягкого дивана и подбирается к Максу ближе. Джордж еще помнит, как в Баку решил не снимать шлем при стычке с Ферстаппеном, чтобы ему в случае чего не прилетело в нос что-то сильно напоминающее кулак Макса, но сейчас до этой мысли он бы уже не додумался из-за количества выпитого алкоголя и, собственно, отсутствия шлема под рукой. — Как тебе только наглости хватает говорить этот бред прямо мне в лицо! — громче, чем нужно. Громче, чем стоило бы. — Ну извини, что моя карьера не состояла из решений моего отца, а свое место мне пришлось выгрызать зубами, а не фамилией. Ты хоть понимаешь, насколько это было трудно? Нет, куда тебе, ради тебя готовы высадить кого-угодно, хоть в середине сезона, тебе не приходилось проводить три года в сраном Вильямсе! Тут бы закончить и разойтись в разные стороны, но Макс задел в Джордже то, что задевать не стоило, и поэтому поток его гнева было уже не остановить, он несся на Ферстаппена со скоростью реактивного самолета. — Ты прекрасно знаешь все о контрактах в Формуле, и о том, какой бред там бывает прописан, — Джордж не выдерживает и тычет пальцем Максу в грудь. — Контракт можно не делать частью личности, твое поведение это твой выбор, — Макс хмыкает, эмоциональность Джорджа его никак не задевает. Зато самому Джорджу хочется прикончить Ферстаппена на месте. Не то чтобы в его словах не было истины. Она там была, но это раздражало еще сильнее. — Удобно это говорить, если у тебя есть контракт до конца десятилетия, а не до конца следующего года, — еще на последнем слове Джордж осекается, но смысл предложения остается понятным, слова повисают в воздухе. Расселлу хочется забрать их назад. Слишком личное, слишком нелицеприятное, слишком больное, вырвавшееся наружу. Теперь он должен выглядеть в глазах Макса просто как трус, который боится вылететь из Формулы. Отлично. Так и хотел. В принципе, Джордж уже представляет, как Макс смотрит на него с презрением и покидает ВИП-комнату. Злость рассеивается в воздухе. Если бы он мог отмотать время назад, он бы провел этот разговор совсем по-другому. Впервые после того, как он закрыл рот, Джордж позволяет себе поднять голову и заглянуть Максу в глаза. И настоящий Макс выглядит совсем не так как тот, воображаемый, с которым они больше никогда не заговорят. Настоящий Макс выглядит довольным. Но довольным не провалом соперника, нет, довольным как ученый своим новым творением. И от небольшой улыбки, которая теперь украшает лицо Макса, у Джорджа в сердце что-то скручивается и замирает. — Джордж, — тон голоса у Макса непривычно мягкий, — скажи это в следующий раз Тото, ладно? Ответ следует незамедлительно. — Пошел нахер. — Ну, вот об этом уже можешь умолчать. Джордж, кажется, чувствует, как его губы в первый раз за вечер растягиваются в настоящей улыбке, вместе с этим напряжение, электризовавшее воздух все это время, постепенно пропадает, и на душе у Джорджа становится спокойнее. Они с Максом усаживаются обратно на диван уже вместе. Расселл пытается осознать, что вообще только что произошло. Он просто попался в отлично срежессированную ловушку, заранее выставленный Ферстаппеном капкан, заставивший его открыться. И самое странное, что это и было целью, Макс не пытался выдавить что-то из Джорджа себе во благо. Хотел поговорить. Джордж чувствует на себе чужой взгляд, но это больше не вызывает в нем злости или паники. — Я думал, ты меня ненавидишь, — Джордж вдруг ощущает, как на него накатывает усталость и алкогольное опьянение. Голова тяжелеет, срочно хочется уложить ее куда-нибудь, и ничего ближе рядом, чем плечо Макса не оказывается. Плечо мягкое. Макс не выражает знаков протеста. — Пока у тебя такие красивые глаза? Да никогда в жизни. Джордж знает, что румянец, появляюющийся на щеках, не вина дурацких коктейлей из бара. — Значит, ты не будешь вырезать меня из фотографий на совместных подуимах в следующем году? — Если ты до них доберешься, то нет. Макс погладил Джорджа по волосам. Джордж мысленно отменил все ранее высланные себе прокляти я и понял, что может, ничего еще в его жизни не имело столько смысла, сколько этот вечер.