Doloris plena

《Радуйся, Мария, благодати полная!

*

Господь с Тобою

*

Благословенна Ты между жёнами,

*

И благословен плод чрева Твоего Иисус.

*

Святая Мария, Матерь Божия,

*

Молись о нас, грешных,

*

Ныне и в час смерти нашей...》

Год первый до пришествия. Мысли о Марии не давали мне продыху. Всего пару встреч, а мой дух отныне будто принадлежал её душе. Никогда я не беспокоился так о конкретном человеке и не пылал желанием отдать всего себя за сохранение чьего-то покоя, никогда так сильно. Никто не просил, но я опять это сделал — покинул небо и спустился в Назарет, к тому самому крыльцу у каменного домика, на котором однажды решилась судьба не только одной юной девы, но и всего человечества, не без приложенной мною руки, ведь стать лицом этого события мог только главный посол Божьей воли — и, приземлившись, в одночасье подумал, что сплю. Не мог же я отчалить в прошлое, или прожитое Благовещение было вещим сном? Мария за ручным прядильным станком, ни свет, ни заря, как в тот святый день, как и не сходила с него. Но выпорхнувший дух вернулся на родину, только вспомнив, что она редко пребывает на других координатах, а я всё никак не привыкну. Даже в Эйн-Кереме она, такое ощущение, гостевала у станочка, а не Елисаветы. Дева, не дрогнув, мирно продолжала своё дело, длинными пальчиками выматывая из сотни нитных узелков что-то осознанное. Не знаю, насколько тяжко ей дается это увлечение, когда теперь она собственными руками творит не только тканевые полотна, но и новый завет, умудряясь не прогибаться под гнётом бешеной ответственности, ранее не приливавшей на её молодую, не успевшую пожить жизнь без приключений хрупкую спину. Но её взгляд выдаёт понимание. Жаль, он сейчас обращён не на меня, а вроде бы следит за тонко выполняющейся работой. Но, значит, раздумывает о чём-то, милая, очень усердно. Даже за несколько шагов слышится её неотлегающая тревога. Ручки занимает, думает, поможет отвлечься, но разве это принесёт ей утешение? Я ведь с ним и явился. — Доброе утро, Мария. — прошептал я, еле шевеля губами, но речь моя раздалась звоном по всему дворику. Словно вырвавшись из сна, она подскочила на месте, наконец заметив меня, вначале озарившись испугом, но быстро вернула бывшее доброе личико в немом приветствии. Я сошел с места, только поняв, что она по сей день рада моим визитам, и заворожённо поплыл к ней, развивая по ветру лоскуты небесного одеяния, летящие прямо вперед вместе с локонами волос и лезущие в лицо, но точнее всего показывая, куда мне действительно надо. — Всё хорошо, — предвидев мой вопрос, ответила на него Мария, благодарно склонившись, — Спасибо. За что благодаришь меня, сестра моя человеческая? Ведь, не успев поинтересоваться, мне сразу прилетел ответ, мол, всё в порядке, я прекрасно себя чувствую, ни о чём не беспокоюсь, доктор, хорошо кушаю и ложусь спать с заходом Солнца, вставая с первыми жаворонками, моя жизнь чудесна, но нет. Отнюдь не вся ложь ужасна и выливается от баловства лукавых. В этом обмане, всякий раз звучащем на мою попытку спросить о самочувствии Божьей Матери, было столько кротости и терпимости, которую все мужья отчаянно ждут от уважаемых ими женщин, что его несомненно добавят плюсом в добродетели до Страшного суда. А они не люди, что ли? Я б поспорил, кто в этом случае нелюди. Мне тошно. Мне тошно от одной мысли, что она не смеет обмолвиться ни визгом, ни рассказать никому о своих волнениях и, скорее всего, унесёт их с собой в могилу. Умирать не страшно, страшно умирать с нерешёнными тревогами. Но ей пока очень рано об этом думать, на её головушку и без того свалится слишком много. Но она о том, конечно же, не скажет... Будущая мать не подняла головы, когда я подошёл ближе и встал над её креслом, и, последовав примеру, тоже нагнулся, присматриваясь к ней. Красные ниточки, вечно намотанные в паутинку на руках, замерли в недоделанной работе, а сама прядильщица словно застыла во времени. Но напряжённое молчание и ожидание друг от друга первого шага играли своё. Мне бежать некуда и простоять пару часов мне не затрудняло. Единственное, я не хотел давить на неё своей компанией, зная её любовь к уединению, и если б не чувствовал, насколько она нуждается хоть в каком-то друге, пускай в такой странной кандидатуре в моём лице, я бы уже покинул её, просто удостоверившись, что с ней хотя бы внешне всё нормально. 《Прошу скажи хоть слово. Никого из нас двоих ты не обманешь. Ангел видит душевную боль, пусть не корень, но плоды этого древа, и не может оставить её без внимания. Я никогда не осужу тебя, никогда не упреку за попытку откровения и не уличу в безвольности. Я люблю тебя так, как с Новой эрой новоиспечённые хранители будут любить своих людей, безвозмездно и безгранично. Доверяй мне. Откройся мне, пожалуйста.》— крутилось на кончике языка и хотело уверенно и твёрдо произнестись, но смогло вырваться лишь последнее предложение, шёпотом и очень робко. И даже прямая просьба не пробила девушку на словесность. Нет, я слышу и вижу все её печали и без слов, но мне хочется её расположения, иначе я посчитаю себя самым бездарным ангелом. Но, наперекор моим самым плохим ожиданиям, она не наводнилась новой волной смущения. В воздух вспорхнуло доверие, снова безмолвное, но я как наяву услышал открывающиеся затворы её непроницаемого сердца. Она слегка подвинулась на своём мягком кресле в сторону, приглашая меня присесть рядом, и я опустился на подлокотник, всё ещё смотря сверху вниз на макушку Марии, которая уже отложила моток пряжи и невесомо откинулась на спинку, тяжко выдохнув. — Это так грубо, — вновь послышался томный голос спустя ещё одно минутное молчание, — Правда? Поднявшиеся глаза застыли напротив моих, в выжидающе подрагивающихся зрачках я увидел своё озадаченное отражение.《О чём ты?》— спросила морщинка от вскинутых бровей. — Господь, средь всех женщин мира, избирает тебя самой праведной и достойной на роль матери его сына, — началась долгожданная исповедь, ныне тоном едва ли стесненным, будто репетировав в уме и доводя её до идеала, или держа внутри столько времени, что эти тяжёлые слова успели прожечься в мозгу безвозвратно, — А ты не рада... Нет-нет-нет, не то, чтобы не рада, — остепенилась она, помотав спадающими на щёки волосами, — Я буду любить его, как родного сына. Нет, не《как》! Он будет родным, самой родной кровиночкой моей без любых нареканий, но... Мысль оборвалась у самой развязки, будто Мария в миг разучилась говорить, и, застыв в сомневающейся тишине, залепетала тише её самой, словно боясь быть услышанной не только посторонними, ни разу не объявившимися вокруг белокаменного заборчика, но и мной. — Мне почему-то страшно. Ветер подхватил дрожащие, еле слышные слова на свою спину и раскидал по углам дворика, отразив их эхом от стволов деревьев, потом от стен и, добравшись до моего слуха, они въелись в моё сознание настоящим страхом предвкушения, и я почувствовал себя в её шкуре. — Не знаю, предчувствие у меня плохое, очень. Страшно за будущее, за сына и его судьбу, за всё человечество. Да и за себя, если честно... Она замялась перед тем, как упомянуть о себе, выдав свою неловкость. Хотелось тотчас перебить на полуслове, ещё раз напомнив, что забота о себе ни чуть не эгоизм, но забиты размышления были только одним — как бы преподнести ей факт, что чуйка её не обманчива. Суд Господень, сожалеюще вздохнув, решил, что кровь одного агнца будет справедливой жертвой во имя искупления душ человеческих, и те уготовленные ему страсти он примет смиренно, покорно упав на жертвенный алтарь, беря на себя все мирские грехи. И пусть плата эта вернётся каждому пострадавшему, я всё равно и представить боюсь, какие страдания переживёт не только Спаситель, но и его матерь. Да она и сейчас не находит себе места. Её душа мечется в лабиринте собственных тревог и их же ужасающих концовок, как неприкаянная. И никто ей дорогу правильную подсказать и не подумает, заведуясь ложным осознанием, что несмыслящую девушку переполняют лишь ликование. Один лишь я взялся за эту работёнку, а толку-то? Сам-то выход не знаю... — Я рождена была для Бога и продолжала жить во имя Него, готовясь служить Ему по гроб дней, предоставить Ему душу, тело, разум — всё, почему... Почему я противлюсь тому, ради чего живу? Я себя не понимаю. — она вдохнула побольше воздуха, хотев продолжить, но что-то её остановило, и дальше волю эмоциям она не дала, — Но жаловаться, наверное, совсем уже нахальство. Прошу прощения. Но вдвоём всегда проще. Настал момент очередного затишья, уже наполненного осознанием не только своей правоты, но и практической беспомощности. Мария ой как навряд ли требует от меня существенного разрешения проблемы, скорее, вообще ничего, а дать я могу лишь минутное утешение, возможно почти бессловесное, но кто-то жаждет этого сильнее иной помощи. Моя рука, расположившаяся на обитой грядушке за спиной Марии, с черепашьей скоростью начала сползать с верхушки, надеясь мягко лечь на тонкое плечо, и через пару долгих, относительно простого действия, секунд там и оказалась. Кисть обернулась вокруг плеча девушки, немного склонив её поближе ко мне, а мои пальцы ласково поглаживали кожу сквозь голубую пелеринку маленькими кружками. Они слегка подрагивали от страха испугать Иоакимову дочерь, и вообще я переживал, не сделаю ли я что-то против её границ, но в смятении здесь, кажется, был только я один. В ответ на попытку подарить неспокойной душе каплю ласки не последовало сопротивления, и даже стеснения, проявляющегося чуть ли не при любом контакте с Марией, и того не наблюдалось. Будто это было то, чего она ждала и хотела, так отчаянно и долго, что из вежливости смутиться на жест уже просто не осталось сил. Она сама потянулась ко мне, подвинувшись ещё ближе, а её тоненькая десница норовила вытянуться в мою сторону, но робко попятилась назад, не сумев достичь желаемой цели, и легла на коленки со второй рукой. — Гавриил. — тихонько, но уверенно позвала она меня, как лицо в лицо окликают обычно перед просьбой. Я опустил взгляд, до этого мёртво устремлённый куда-то вдаль, сквозь близкие фасады домов и далёкие песочные кончики, опять увидев вуаль на макушке, но вид быстро сменился на поднятую голову. Её красивые молодые черты лица предстали передо мной в полной красе. На меня вытаращились два медовых глазика, с каждым хлопком чёрных ресниц наливающихся влагой всё больше и больше, невидимая полоса, простирающаяся от щеки до щеки, окрасилась в красноватый, а острый нарумянившийся носик задёргался в попытке сдержать накопившийся ком непроявленных чувств. Боже, она же совсем дитя, вчерашняя отроковица, ещё нуждающаяся в родительской ласке и искренней любви. Пройдут года и в рукописях её возвеличат сильнейшей духом женщиной, и так и есть, и так и будет, она как и никто сильна, но вспомнит ли хоть один историк с должной почестью, как тяжко ей подалась эта роль? Приятно будет почитать подобное о самом себе, я полагаю, но в настоящем времени ей нужна поддержка, ведь, кто знает, не будь у будущих героев опоры в их становлении, может они б таковыми и не являлись. Я копнул слишком глубоко в себя, не заметив, что как истукан засмотрелся на Марию, даже не кивнув ей, и она вновь позвала меня, вырывая из немого потока сознания, — Гавриил. — повторила она с замиранием сердца, будто собираясь открыть мне какой-то секрет, — Не оставляй меня. Слова обжигали серьёзностью их настроя. Мне не ставили ультиматум, не выписывали приказ. Тон был переполнен мольбой и надеждой только на меня. — Я всегда рядом, — улыбнулся я, — И окажусь под рукой, чтобы разделить с тобой желаемый момент... — Можешь мне пообещать это? — перебила она меня, схватив за смятую ткань хитона у ключиц. А я расплылся в улыбке ещё шире, подняв два пальца в небо. — Клянусь всеми своими перьями. Так я, конечно самопровозглашённо, но стал первым ангелом-хранителем. Да, уже давно, но осознать это Мария смогла только сию секунду. Между нами вновь повисла тишина. Намокшие глаза медленно опустились в пол, а их владелица отвернулась, стараясь всхлипывать как можно тише, и утёрла веки рукавом. Ничего, все плачут, и я плачу. Она не в последний раз прольёт на землю свои горькие капли, моё лишь дело ей в этом подсобить, чтобы не зашло дальше снятия внутреннего напряжения, ведь её нервный срыв не значится на планах Божьих. Уж не знаю, насколько дозволительны касания к Богородице, но при виде человеческих слёз во мне просыпается главный ангельский инстинкт к утешению. Каким бы ни был человек сильным, храбрым, стойким, внутри него надёжно спрятана душа в образе некогда хрупкого дитя, ищущем вокруг к кому бы прильнуть, и люди, даже через их взрослую призму, видятся нам именно такими. Не важно кем и чем он жил до — он жаждет отдушину. И сейчас я перед собой видел ту маленькую девочку, за которой с зачатия и рождения, с первых маленьких шажков в храм и выхода из него приглядывали небеса, и принял решение, что отбросить ненадолго её вынужденную ипостась и отнестись, как к обычному человеку с базовой потребностью быть принятым, необходимо. Я наклонился к отвернувшейся, стеснённой собственными слезами Марии, руки сами обвили стройный стан, не прилегая, они оставались парить в воздухе, как бы спрашивая разрешения. Напротив Приснодева не попятилась в смущении, запретив прикасаться к её принадлежащей только Господу плоти, вновь она бессильно выдохнула и, подвинувшись ближе к оккупированному мной подлокотнику, прильнула к моему боку. И я наконец подарил ей объятия. Я обволок её, закрывая длинными рукавами и прижимая к себе покрепче, и укрыл крылом, как пушистым пледом, пряча от мира сего в тёплую беззаботную сферу. Не было бешено колотящегося сердца, невольного отторжения и трепета самоупрека, она растворилась в моих руках с ровным ритмом в груди и небывалой мягкостью прикосновений. Сегодня я её не узнаю, и был в ожидании момента, когда увижу её не беззвучной тенью в мафорие, а простой женщиной со своими естественными, совершенно не стыдными желаниями. Покрытая голова улеглась мне на грудь, тонкая рука обняла за талию, и мне показалось, что она мигом провалилась в сон, а может не захотела испортить одним посторонним вздохом это нечастое мгновение. Пускай лежит столько, сколько ей нужно, если только так она способна ощутить покой и быть расслабленной, отвёрнутой на миг от всех тревог и забот, я просижу здесь хоть до скончания времён, пока она сама не накажет мне уйти. Солнце уже возвысилось над головой, превратясь из скромного полукруга, спрятавшегося за горкой, в белый ослепляющий шар, и народ должен был уже выползти из родных берлог и начать жизнь с новым утром, а я с чего-то больше всего сейчас боялся, что чья-то любопытная физиономия покажется в проёме ворот или выпрыгнет, повиснув на заборе. Не стесняют пусть незнакомые лица нашего откровения, иначе укутаю обоих в кокон из пары крыльев, и уже никто не испепелит взглядом наземно-небесный тандем. А порхушки мои не жалко, жалко будет Марию, которая после побоится подпускать меня к себе. Но беспочвенный страх себя не оправдал. Назарет почти колыбель, во всей своей глуши и домоседстве селян, он пока самый противоречивый город, смотря на его красоту и при этом безлюдность, словно все жители в разгар рабочего дня дружно покинули его, и только мы остались. Слушая мелодию успокоившегося штиля и увязнув в забытие, её размеренный звук прервало заигравшее в унисон сопение. Я хотел обратиться к ней, но заметил, что Мария всё-таки прикумарила в моих руках. Наблюдая сверху, я часто замечал, что она по ночам долго не может уснуть, то ворочаясь с боку на бок, то неподвижно лёжа на спине, уставившись в потолок, неспособная убежать от размышлений, и радость переполнила меня с ещё большей силой, когда её светлый лик застыл в лёгкой улыбке сквозь сновидение. И теперь щемящая тяжесть сердца не чувствовалась в её теле, она стала лёгким пёрышком, мирно лежащим и спящим. Холодные мурашки сменились тёплым умиротворением, и где-то в самом глубоком ущелье её души даже ощущалась капелька счастья. Поневоле на моих губах проступила смешинка, почему-то нáсердце стало так легко, и я прижал её к себе ещё сильнее, овеянный какой-то родительской любовью, и моя ладонь соскользнула с плеча на её чрево. Оно едва успело начать округляться от растущего благословенного плода, но, только коснувшись пальцами, я почувствовал небывалую силу и могущество, согревающие кожу, стоит задуматься, какой вес в себе несёт Божье дитя. Но было ещё кое-что, уловимое столь также чётко — от него прямой волной уже исходила чистейшая любовь к его родительнице, заботливо принявшей и носящей его не смотря ни на что. И она бок о бок расплывалась по плоти с её взаимной любовью. Мария будет хорошей матерью. И моя вера в это тверда, как вера Отцу. Она даст сыну всю свою нежность и заботу и сделает всё, чтобы он рос в благополучии, насколько это возможно в её роли, а благодарность от небес и, несомненно, его самого не заставит долго ждать. Не мог я обманываться на лучшее и убеждать её в этом же, наперёд зная о всём житие Христа, но ничто не запрещает надеяться, что простых радостных моментов семейной жизни они лишены уж точно не будут. — А мы им в этом поможем, братья, — обмолвился я вслух, подняв голову к облакам, уже увидев, как хоры ангелов столпятся вокруг возлюбленного небом дитя, то играя и поя ему сладкие колыбельные к ночи, то свитой плетясь за его задорной лесной прогулкой, — Верно? Не хотелось мне врываться в сон Богоматери и капать ей на мозги, когда та только освободила их от оков страхов, но это было важно для меня и, скорее всего, и для неё. Я до того являлся в людские сны, и ещё не раз явлюсь им с невесёлыми вестями, но пусть хоть сейчас те будут приятны. Она, надеюсь, меня услышит. 《Ничего не бойся, Мария, Господь с тобой. Однако днесь говорю я не от Господа имени, но от своего. Я рядом всегда и везде, каждый твой шаг охраняю от наступа пяты на острый щебень и каждый миг твой стерегу от слёзного несчастья. Обернись по правое плечо и позови меня без единого слова, я не заставлю долго ждать. Пусть твоя доля не легче валуна, а воля Божья неисповедима и никто не во власти ей мешать, я не прощу себе оплошность, если ты пострадаешь хоть на крупицу больше, чем тебе уготовлено. И пообещаю это ещё раз — свою верность, что отныне навсегда в твоих руках, твоём внимании и пред тобой. Ах, как бы мне хотелось подарить тебе вторую попытку жизни средь людей, где твоя роль пусть не так почётна, но хоть не так болезненна. Мне очень жаль, милая, в этом я не помогу.》

* * *

Устаканились заповеди любви средь смертного христианского мира сквозь пару десятков лет, как Божий Сын занял на небе свой трон. Его страсти закончены. Никто о них не забыл, но и никто боле не мечется в угорении, все по праву увлечены страстями собственными. Ну как《никто》и《все》... Всего один человек, пострадавший хлеще любого другого, никак не уймёт беспокойство. Пора наведаться к нему. И эта роль досталась мне. Я был ею так встревожен, и хоть рука с финиковой веточкой тряслась далеко не от её веса, но не позволил бы я занять кому-то это место. Не чужды мне страхи, ангел тоже живой. Тёплый вечер накрыл иерусалимскую землю красно-синим покрывалом и Солнце поспешило скрыться из виду, тень от перистых облаков накрыла дома и сумерки покорили округу, и если я простою тут ещё столько же, то мне придётся будить уснувшую Марию, которая уже коленопреклонённа перед кроватью в предсонной молитве. Всё её время, начиная с Благовещения, заканчивая сегодняшним днём, она смиренно несла свой долг в молчаливом страдании и позволяла себе показывать эмоции лишь такими же тёплыми вечерами, как этот, в моей скромной компании. Часто она предавалась горьким слезам или чрезмерно удручающими размышлениями вслух, накрывающими волной безысходности даже меня, но в редкие моменты разговоры обретали забавный или хотя бы лёгкий, нетоскливый окрас. Но я не уловил, в какой день настало затишье. Обнадёживающие и милые порой беседы лились, пока она носила в себе сына и только родила, горькие они были при его страстях, горче после них, смиренны в доживании последующих долгих лет, и вот Мария, уже зрелая, плавно подходящая к черте старости женщина, последние дни не шибко жалует контакт. Она всё реже самостоятельно звала меня, позже вовсе дав понять, что ей сейчас действительно хочется одиночества, и я не смею настаивать на обратном. И вот я стою напротив арки домика Богородицы, в крохотном оконце со спины виднеется её присевшая фигура, а мои ноги скованы будто в предел натянутыми цепями, простирающимися с небес до этих самых двух шагов, которые я никак не могу преодолеть и переступить через себя и порог дома. Страшно и всё. Почему — не знаю. Господь подал мне ветвь и наказал уведомить Его возлюбленную о скорой кончине. Она не больна, не телом точно, духом теперь уж не знаю, не преклонна, просто пришло время короновать царицу Небесного Царствия. Пришлось оставить страхи за порогом. Но они, как оказалось, последовали за мной. Я шагнул в тёмную каморку, наполненную запахом жжёного благовония и затянутую лёгкой дымкой. Источником света приходилось лишь пару свечей, тлеющий ладан и застенчивый закат из окна, но и того было достаточно, чтобы разглядеть скромную спальную комнатушку, в ней массивнее кровати и парочки раскинутых по углам тумб ничего и не было. Ну и среди них, конечно, ярче всего выделялся женский силуэт в нефритовых одеждах. Она не двинулась, всё также почти неслышно внимала собственной молитве спиной ко мне, а прерывать её было б верхом грубости, и я остался смирно ждать конца, надеясь, что она почувствовала мое присутствие, и не испугается, ну или хотя бы привыкла к этому. Бегущие слова здорово коротали время, если прислушаться к их быстрому шёпоту и подзависнуть, пытаясь разобрать, что там бормочется, а потому моё ожидание прервалось вместе с молитвой, за которой я пристально следил. Но Мария не оборачивалась, её руки сползли с груди на колени, а спина вытянулась, расслабляясь от предыдущего неудобного положения, но внимания на меня обращено не было. — Мария... — протянув последнюю гласную её имени, тихо позвал я её, опустив финик ей на плечо и игриво пощекотав его кончиком ветви. У неё отменный слух, но мой приход она, почему-то, никогда не слышит. Сначала она раздражённо смахнула рукой листья, наверняка подумав, что какое-то насекомое упало ей за ворот, но когда это повторилось второй раз, она уже машинально развернула шею в бок. Увидев, кто прятался за спиной, Мария сорвалась с места, поспешив подбежать ко мне. Мы не виделись лицом к лицу уже несколько недель, и пусть это было по собственному желанию моей подопечной, в этот миг глаза её блеснули радостью, она по-моему соскучилась. Но, попытавшись поприветствовать меня объятиями, она остепенилась при виде серьёзного и немного подавленного выражения лица напротив. Впоследствии мы стали хорошо чувствовать эмоции друг друга. — Господь велел нести тебе весть, что... — кончики пальцев нервозно пригладили острые листки вверх по ветке, — Скоро настанет твоё успение. — Когда? — нетерпеливо восторглась она, аж дрогнув от новости, едва произнёсся мой последний слог. Но некоторые моменты всё же умудрялись меня удивлять. Как перенасыщен был её нежный глас ужасающим предвкушением, а в бездонных глазах виделась падающая, почти отчаявшаяся, но с последними силами воспалившая надежда. Но на что надежда? На смерть? Боже, не говори, что ты молила именно об этом. Поэтому мне повелено было удалиться? — Этого я не знаю, — райская ветвь не давала покоя рукам и рисковала быть нечаянно покоцаной, и я любезно поставил её в стройную фигурную вазочку у кровати, в которой однажды оказалась Благовещенская лилия. Мария холит и лелеет над стеклянной цветочницей, как над ещё одним ребёнком, и я всегда находил это безмерно очаровательным, но сейчас, взглянув на неё, я стосковался еще пуще, — В ближайшие дни. Она слегка разочарованно отвела взгляд, хотя её обрадованное внутреннее трепетание было ощутимо, наверное, за три мили. Не пугай меня, прошу. — Забери меня сейчас. — взмолилась она. Меня подкосило на ровном полу, как на качелях, одни её слова способны были сбить меня с ног. Такое искреннее желание прошло остриём сквозь мои уши и поранило всё возможное во мне. Я не хочу этого, честно. Не пойму, что происходит в моей голове, но я не хочу делить с ней твердь. — Мария, нет... — Гавриил, я прошу. — Мария. — Я не могу больше... — Мария! — я закончил перекидывание коротких фраз чуть более строгим голосом, и оппонент остановилась, слушая меня. Смерть не означала бы расставание с ней и её со всеми навсегда, нет. На пятки уже наступает время её царствования под крылом Сына, Отца и Святого Духа. Прекрасное радостное событие единения и занятие своего правого места. Ни это ль я обещал ей все года? Ни этим ли я оправдывал все те пережитые ею страдания? Её я убедил, она ждёт часа, когда дух выпорхнет из замученного тела и обретёт свободу на небесах. А себя? Я больше полувека твердил об одном и том же, чтобы теперь отказаться от своих слов? Так нет же. А почему тогда я содрогаюсь от этих мыслей? Боюсь, что, потеряв человеческую оболочку, это уже будет не та Мария, что босая ходила по песку и мечтательно поглядывала ввысь. Что не понадобится ей впредь моих вечерних утешений и долгосрочных обещаний, и не захочет она прильнуть к моему плечу, пытаясь скрыться от реалий, а по ночам не нужно будет навевать ей добрых мыслей, чтобы она наконец сомкнула глаза. Но о ком я беспокоюсь в этой ситуации, если страшусь наступления её заветного покоя, о ней ли? — Не проси смерти у Господа. А, может, о себе? — Я не у Него. — Мария протянула ладонь и положила мне на грудь, — У тебя. Это ли не лицемерие? — Ты можешь меня забрать? Это ли не эгоизм? — Я так хочу вознестись. К сыну, к мужу, к кормильцам, к Небесному Отцу... И к тебе. — ладонь скользнула вверх и легла мне на щеку, — Я очень скучаю. Что с тобой, Гавриил? — Ты плачешь, ангел мой? На слова Богородицы ответом было глухое безмолвие. Мимолётная плохая мысль дала плод, и стыд родился где-то в рёбрах, проел сквозь плоть себе путь угрызениями совести, юркнул скользкой неприязнью вверх по глотке, залез в голову виной и вышел горем через мокрые глаза. Как я могу об этом даже думать. Как я посмел это хотя бы осознать. Я ничего не сделал, но я, мне кажется, себя возненавидел. Я даже не успел понять, о чем я думал, но я, по-моему, ужасен. 《Прекрати навязывать себя. Она не твоя собственность и не игрушка для ангельских инстинктов, а ты не пуп земли и не венец её жизни.》— говорит один голос. 《Я так и не считаю.》— отвечает ему второй. Да и никто не считает. Никто и не знает, что подобная мысль мимолётом пролетала в моём сознании, никто не мнит, что я бы вечность укрывал этого ягнёнка и наслаждался отвоёванной тишиной в его голове. Я хотел просто стеречь её, и надеюсь, делал это ради неё. Несомненно. Но почему я так корюсь? Быстро же ты сдался в плен нервному импульсу, вестник Божий. За спиной жалобно скрипнул ворвавшийся через щёлку приоткрытой двери ветерок, обдал холодком голые щиколотки, просвистел над ухом и улетел восвояси, и любой бы уже побежал закрывать проход сквозняку, но глупый ангел и несчастный человек стояли, как статуи. Мария испуганно смотрела на меня, схватившись за зелёный шёлк у горлышка платья. Не впервой накопившаяся влага даёт себе выход, и даже подле прочих небожителей, которые ни чуть не менее плаксивые, чем люди, кажусь себе я до больного скрежета зубов сентиментальным, и доселе не замечая в том стыда, но вот когда Мария первый раз увидела меня таким... Беззащитным. Я ошибался, и признался — рыдать при ком-то чуточку сложнее. Сразу и неправым себя чувствуешь, и уже причина не перевешивает на весах покой наблюдателя, и уже не стоит оно того вообще, и приди в себя, наконец, рёва, раздражаешь... Хотя иных всю жизнь спасал от сих ужасных мыслей. В спасении теперь нуждаюсь, видно, я. И я о том, конечно, не скажу. Она сама непонимающе пыталась увидеть ответ в моей жалкой физиономии, бегая зрачками по её уголкам, и сколько же в них было доброты и сострадания, и ни малейшая морщинка укоризны не тронула её сложенных в сочувствии нежных черт. Моя Мадонна, самый благочестивый и мягкосердечный, сильнейший, высшей душевной и наружной красоты человек, с годами мудреющий и становящийся ещё более прекрасным, никогда б не подумала порицать за слёзы. Я учил её обратному. Мария, не произнеся, в своей манере, ничего, ступила вперёд и сделала всё, что было в её силах. Не видели мои глаза, что происходило, они перестали служить мне и перед ними были только мысли в виде взрывающихся красочных пятен, значащие разную степень их волнения, но, только ко мне прикоснулись человеческие руки, я начал чувствовать телом заново, и чувствовал каждое колебание тепла от каждого касания. Ведь самого главного глазами не увидишь. Почудилось, словно меня, как непоседливого ребёнка, бережно опустили в нагретую воду после прогулки по осеннему прохладному дню, а потом укутали в мягкое одеяльце и усадили на кушетку перед трескающим очагом, оставив наблюдать за его раскалёнными светлячками, слушать сказку от рядом сидящей матушки и засыпать, но все оказалось куда проще — объятия Приснодевы ощущались точно также. Как абсолютно невесомая, но очень тёплая вуаль, как кошачье сонное мурчание, как взмах голубиного крыла, и как любовь. Она обняла меня, как воротившегося блудного сына, в котором, без оглядки на все его изъяны, не чает своей души. Вряд ли она и представить могла, что щёлкнуло в моей голове и заставило пролить слёзы, но ей хотелось меня просто успокоить. Если от самобичевания меня излечит не Господь, то это сможет сделать лишь она. Похоже, мы поменялись ролями.

《...Аминь》.