По лезвию ножа

Фэн Синь ненавидит его. Ненавидит всеми фибрами души, каждой клеточкой своего нетленного тела. Если бы он мог — удавил бы Му Цина своими руками. Придушил, раскрошил кости в кровавое месиво, развеял бы прах по ветру, и тогда, наверное, это отвратительное, ненормальное чувство внутри его сердца исчезло бы.  Но Фэн Синь не может. Не может, потому что Му Цин украдкой кормит голодных кошек на постоялом дворе, потому что улыбается, пока никто не видит, искренне, честно, тепло и по-настоящему. Не может, потому что сколько бы он не язвил, сколько бы не разбрасывался самыми отвратительными словами, сколько бы не бил его без повода, Фэн Синь знает — это не то. Не то, ведь на самом деле все это лишь броня, выстраиваемая Му Цином год за год по кусочкам, отваливающимся от его черствого сердца.  Му Цин невыносимым. Он слишком много и громко говорит, слишком высоко задирает до одури острый подбородок, слишком мерзко закатывает глаза, а ещё слишком соблазнительно облизывает потрескавшиеся от ветра губы. Фэн Синь ненавидит его за это. Ненавидит остроту, резкость и невероятную дерзость, сквозящую в каждом, даже самом безобидном движении Му Цина.  Но вместе с тем Фэн Синь давно знает — слишком хорошо знает — за ненавистью прячется нечто гораздо более страшное. Он не хочет говорить об этом даже с собой, но приходится. Приходится, потому что запираясь в своих покоях, он тут же сбрасывает исподнее, чтобы вцепиться в стоящий колом собственный член и бурно кончить, думая лишь об одном.  Это ненормально. Он знает. Знает и ненавидит себя за это. Это слишком. Грязно, мерзко, отвратительно и недостойно. Он чувствует себя пойманным в ловушку зверем. Науськанным псом, что без разбору бросается на всех, не в силах подавить выработанный рефлекс.   Доходит до того, что Фэн Синь едва не попадает в щекотливую ситуацию, когда в пылу драки случайно наваливается на Му Цина сверху и, чувствуя обжигающее тепло чужого тела, с трудом сдерживается от того, чтобы с животной яростью наброситься на него, впившись зубами в загривок.  Му Цин сипит и извивается, чем делает только хуже, ведь так он может почувствовать недвусмысленную твердость в его паху, и тогда… Тогда всему конец. Фэн Синю даже думать об этом страшно. Он вскакивает и пулей уносится прочь, чувствуя, как полыхают щеки, а вслед ему раздаются гневные вопли Му Цина.  Наверное, после этого он дрочит где-то в своих покоях. Фэн Синь точно не помнит, потому что помнить такое ему не хочется. Совсем не хочется, но засыпая, он вновь и вновь мыслями возвращается к упругому, горячему телу Му Цина под ним и, не сдержавшись, удовлетворяет себя снова.  ***  В итоге Фэн Синь принимает волевое решение избегать Му Цина по мере своих возможностей. Он насильно заставляет себя не вслушиваться в его язвительные речи, обходит стороной собрания, даже в духовную сеть без особой надобности не лезет. Но это не помогает. Напротив, делает только хуже.  Хуже, потому что теперь Фэн Синь видит Му Цина везде. Во снах, в каждом случайном прохожем, иногда ему даже мерещится, словно тот зовет его откуда-то из-за угла, но, когда он пулей несется к месту звука, не находит там ничего, кроме песка и пыли.  Фэн Синь чувствует, как медленно, но верно сходит с ума. Он становится ещё более раздражительным и даже агрессивным. Кажется, в какой-то момент он кричит на Се Ляня, о чем тут же жалеет, потому что его опешившее лицо преследует его везде, куда бы он не пошел.  Как низко он пал. Непревзойденный генерал Наньян, бог войны юго-востока страдает от… От чего? Фэн Синь не может найти этому названия. Конечно, в глубине души он знает. Прекрасно знает, но признать это? Ни за что. Никогда. Даже в самых смелых мечтах — никогда.  Пусть хоть все небожители обратятся против него, пусть его свергнут с небес, пусть скуют шею — неважно. Он ни за что не признается. Ни за что не скажет это слово. Ни за что.  — Ни за что? — Му Цин саркастично приподнимает бровь, и Фэн Синь тут же понимает, что говорил вслух.  Невозможно.  — «Ни за что» что? — со скрытым в глубине темных глаз интересом спрашивает Му Цин, а Фэн Синь не может оторвать взгляд от его прекрасного лица.  Какое же в нём всё… Острое. Острое, угловатое, резкое. Му Цин и сам, словно лезвие ножа, а говорить с ним все равно, что ходить по краю.  — Не твое дело, — шипит Фэн Синь, заплетающимся языком.  Все это происходит на самом деле или ему лишь кажется? Стоит ли настоящий Му Цин перед ним сейчас?  — Ох, ну конечно, — на губах Му Цина появляется самая блядская из всех его улыбок.  Язвительная, хитрая и колючая — её хочется стереть с губ одним быстрым, размашистым движением, а потом запечатать искусанные губы поцелуем, чтобы на языке почувствовать ржавый вкус крови.  Фэн Синь держится. У него все-таки есть гордость. Он не станет. Ни за что. «Ни за что», повторяет он про себя.  А потом Му Цин с самым невинным видом присаживается на скамейке рядом, и Фэн Синь уже не так уверен. В ноздри бьет терпкий запах камелии вперемешку с кислинкой, будто от лимона. Пальцы на руках дрожат, как от озноба, и Фэн Синь в отчаянии вцепляется ими в свои бедра.  Он не станет. Даже взгляда не поднимет.  — И чем ты тут вообще занимаешься? — Му Цин окидывает взглядом беседку, надежно укрытую за зарослями жасмина. — В последнее время тебя совсем не видно, — как бы невзначай бросает он и тут же добавляет язвительное, — снова влип в неприятности?  Фэн Синь знает, чего он добивается. Специально провоцирует его на драку своим острым языком. Но драться Фэн Синю больше не хочется, и это пугает до жути. Хочется спрятаться, позорно сбежать, чтобы не видеть, не слышать и не чувствовать этого человека рядом.  Конечно, он не сбегает.  Ветер играет каштановыми прядями Му Цина. Они красиво обрамляют его острое лицо, и Фэн Синь смотрит. Смотрит во все глаза, хотя ещё секунду назад клялся, что не станет. И где же его хваленая выдержка?  — Ты сегодня что — язык проглотил? — от его взгляда Му Цин тут же щерится, словно дикий кот. — И чего это ты так уставился? — Фэн Синь почти чувствует, как напрягается его гибкое, будто струна тело.  Смятение пронизывает насквозь, проникая в каждую клеточку тела. Он должен держаться подальше, так почему же все ещё сидит здесь? Почему позволяет себе глазеть на этого мужчину?  Му Цин хмурит острые брови.  — Да что с тобой?! — с явным раздражением спрашивает он.  Особенно сильный порыв ветра врывается в беседку, бросая в лицо Му Цина белесые лепестки. Они рассыпаются тут и там, отчетливо выделяясь на фоне темных волос. Му Цин тут же принимается отплевываться и отряхивать одежду, но один из лепестков все же укрывается от его резких движений, прячась в собранном пучке.  Наверное, именно он и ломает последнюю дамбу. Фэн Синь, задержав дыхание, как перед погружением под воду, протягивает ладонь, а затем аккуратно, почти нежно выуживает лепесток из прически Му Цина.  — Один, — он облизывает сухие губы. — Один остался.  Взгляды сталкиваются. Закатное солнце превращает бездну в глазах Му Цина в теплый, травяной чай. Он смотрит на него со смесью страха и смущения — настолько искреннего, что Фэн Синь не сдерживается — наклоняется и наконец целует.  Губы у Му Цина жесткие, обветренные и сухие. Нет в них ни мягкости, ни тепла, но Фэн Синю это в нём и нравится. Задыхаясь, он скользит по чужому рту, не напирая, но и не сдерживаясь, ведь одно лишнее движение, и его непременно оттолкнут, обругают и скажут убираться прочь.  Вот только ничего из этого не происходит — совсем наоборот. Отойдя от шока, Му Цин, шипя что-то себе под нос, вдруг кусает его за нижнюю губу, да так, что рот тут же заполняется железным привкусом крови. Фэн Синя это только распаляет. Не помня себя, он впивается в Му Цина, языком проникает в горячее нутро — вылизывает, почти срываясь на позорные стоны.  А Му Цин — холодный, острый как нож Му Цин — толкает его в грудь, роняя на скамью, и усаживается на бедра сверху. Он не дает ни капли передышки — тут же зарывается ладонями в волосы и припадает к губам, кусая и чертыхаясь в перерывах.  Перед глазами у Фэн Синя все плывет, будто от дурмана, но яркие радужки напротив он видит даже слишком четко. Му Цин смотрит влажным, затуманенным похотью взглядом так, будто сам ждал этого. Будто сам только и мечтал, что о губах Фэн Синя.  Это неожиданное наблюдение придает Фэн Синю смелости, и он остервенело впивается пальцами в жесткие бедра, плотнее прижимая Му Цина к себе. Тот вздрагивает, как от удара током, а потом, будто в отместку, кусает его за кожу на шее, тут же зализывая укус.  По телу проходит невыносимая волна дрожи, от которой Фэн Синю хочется сорвать с Му Цина всю одежду, чтобы зацеловать каждый сантиметр его блядского тела. Чтобы вырвать тысячу стонов, чтобы мышцы дрожали, а перед глазами искрило.  Но он не смеет. Даже сейчас, когда все уже произошло, когда они сплелись телами на виду у всех — не смеет. Фэн Синь слишком хорошо знает — войдя в эту реку, сухим он не выйдет.  И что теперь? Му Цин покрывает его шею рваными поцелуями, тяжело дыша и дрожа всем телом. Фэн Синь и сам с трудом держится. У него почти нет времени. Похоть и страсть застилают глаза огненным маревом, но он ещё борется. Возможно, сейчас стоит просто уйти? Пока не слишком поздно, пока…  Холодные, шершавые ладони Му Цина касаются его спины под одеждой. В мозгу что-то щелкает, и тогда, тогда Фэн Синь перестает сдерживаться. Все ожидания, страхи, волнения — исчезают, смытые огромной волной.  Руки двигаются сами. Он почти не понимает, что делает, но через секунду Му Цин уже без одежды. Ещё через две — он тоже. Тело горит, словно он варится в огромном котле. Легкие судорожно сокращаются, а когда Фэн Синь опускается на колени, чтобы взять в рот истекающий смазкой член, то едва не кончает только от этого.  Му Цин зажимает ладонью рот и яростно вцепляется пальцами в скамью. Фэн Синь следит за каждым его движением. Двигая языком, он яростно вбирает член в себя, проталкивая его все глубже и глубже в глотку. Му Цин отчаянно, утробно стонет, а потом — совсем потеряв голову — хватает его за волосы, чтобы толкнуться совсем глубоко и бурно излиться внутрь.  Фэн Синь чувствует себя так, словно оказался в персиковом источнике. Губы горят, член дрожит от напряжения. Даже не утеревшись, он яростно целует Му Цина, не дав ему отдышаться. Сползает ниже, чтобы обвести языком ареолы сосков, а после, не в силах больше терпеть, резко переворачивает Му Цина, заставляя того принять коленно-локтевую позу.  Перед глазами открывается вид на бледные, нежные ягодицы. Сглотнув слюну, Фэн Синь припадает к ним губами, целуя и кусая, а руками оглаживает дрожащие бедра. Собственный член почти болит от невероятного напряжения, но Фэн Синь прекрасно понимает, что не может взять его вот так. Несмотря на всю ярость, растекающуюся внутри, он не станет делать Му Цину больно. Только не так.  Поэтому, прижавшись к нему сзади, Фэн Синь хрипло просит раздвинуть ноги и протискивается меж крепких бедер. Му Цин сглатывает воздух, а потом Фэн Синь начинает двигаться. Перед глазами вспыхивают искры. Му Цин дрожит и прогибается в пояснице, открывая вид на выпирающие, острые позвонки. Фэн Синь целует каждый. Слизывает капельки пота, и на пике, когда удовольствие застигает глаза, вцепляется зубами в холку, яростно шепча:  — Как же я тебя… ненавижу.  От оргазма его трясет. Сладкая нега волнами разливается по обессиленному телу, а потом Фэн Синь просто падает на Му Цина сверху, заключая его в крепкие объятия.  И тогда — только тогда — наконец понимает, признает, пусть про себя, но признает — это вовсе не ненависть.