бывшие.

Илья уже не отдавал отчета во времени, не знал, какой день недели, который час. Жил по интуиции и далекому здравому смыслу в его голове, которая делала его действия изо дня в день идентичными, казалось, сделала их уже бессмысленными и не несла никакого толка. Всё перестало иметь значение, кроме того, что осталось. Осталось немногое: брошенные вещи в небольшой квартире, второе одеяло на кровати, которое бы уже стоило постирать и сложить в шкаф, вещи, которые стали уже чужими, но слишком родными, чтоб выбросить или хотя бы куда-то убрать. Юры нет, его не будет, и вряд ли что-то поменяется. Но если эти вещи станут приносить хоть какое-то призрачное подобие его присутствия, то Илья готов их сохранить, даже не прикасаясь, как к чему-то хрупкому, что может рассыпаться, если случайно подуть. Воспоминания были, море. Но они стали слишком мутными после ухода Исаковского, слишком невозможными и тяжело вспоминающимися. И в этом вина Ильи, во всём виноват он. Да, это звучит нелепо: «В расставании виноваты обе стороны», да к чёртовой матери, нет. Это неправда, Илья в это не верил, Юра бы тоже вряд ли так думал. И это было долго, Юра терпел. Илье он казался человеком... Простым, тот, кто после первого косяка уйдёт, бросит, не объяснив ни доли того, что случилось, но Тихонов был неправ. Юра ждал изменений, жаждал их. Буквально умолял о хорошем отношении, за уши не оттащишь. Юра любил, но не был любимым. После работы он не чувствовал удовлетворения от того, что он правда дома, что теперь есть свобода, отдых и ласка. Он знал, что будет, он знал, что никакой ласки или хотя бы толики заботы ждать не надо, всё превращалось в липкую, хуже чем работа, гущу. Такую неприятную, которая резко отдаётся в сердце с шага за порог квартиры. – Твою мать! Исаковский, сколько можно ломаться? – хрипло прозвучал голос Ильи, когда Юра, растянувшись на кровати, устало закатил глаза и отвернулся от прикосновения к щеке. – Я же сказал, что не хочу сейчас, я устал после работы, – Юра поправил прядь волос, сердито глядя в разбитый экран своего телефона. – Думаешь, я не устаю от твоих постоянных отказов? «Сегодня я не хочу, не в настроении», «Слишком много прелюдий, мне не нравится», а сегодня ты слишком устал? Серьезно, Юр? – перечислил Илья. Да, был момент. Юра занимался сексом, правда, только из собственного желания, он не делал одолжений, не загадывал на будущее, когда это произойдет. Юра не был парнем, которому лишь бы лечь к кому-то в постель, да, Илью он, безусловно, любил, и это правда, но в плане секса всегда было туго. Это никогда не случалось спонтанно, резко. Не было такого, чтоб Юра просто раздвинул ноги и скомандовал начать. Может, это была одна из причин? Илья слишком настаивал? Давил? А потом новый, звонкий, режущий слух голос. – Юра, ты где был? – с порога заявил блондин, опираясь о косяк, разглядывая заявившегося в дом Юру в два с половиной ночи. – Не надо ругаться... На корпоративе с ребятами был, – Юра рухнул на стул, слегка подрагивающими пальцами развязывая потрёпанные конверсы. Илья поджал губы и уперся в нетрезвый вид Исаковского. – Вижу, ты отлично погулял, – холодно заметил он, скрещивая руки на груди. – Даже не предупредил, не написал, не позвонил, – Илья присел на одно колено рядом, грубо отталкивая руки Юры, начиная развязывать обувь сам. – Потому что ты бы меня никуда не пустил, – Юра икнул, поднимая голову и глядя в потолок. Илья отбросил обувь в сторону, хмурясь еще больше. – Да! Потому что я не хочу, чтоб мой парень выставлял себя дураком, – параллельно прирекал Илья. Из раза в раз это превращалось в скандал, из раза в раз из-за Ильи. А после новый голос, но уже не Ильи, а Юры. – Илья, пожалуйста, хватит, – голос Исаковского дрогнул, он схватил блондина за плечи и прижал к себе. – В твоем гребаном кафе к тебе кто-то лезет, а я должен успокоиться?! – Илья толкнул Юру назад посреди аллеи, отходя от кофейного заведения. – Я же к этому никак не отношусь, я это не поддерживал и не сподвигал... – Да мне плевать! Значит, вообще поменяешь работу, где к тебе не будут клеиться клиенты, – Илья не собирался оставлять выбора, и со стороны казалось, что Тихонов не ревновал, а просто искал повод, чтоб позлиться, чтоб выразить всю злость. Все скандалы повторялись, они становились будто одинаковыми, даже не обращая внимания на их причины, которых особо и не было. Всё это стало таким обычным. Конец был, не самый большой, но занимавший всё место внутри себя. Оставивший заметный отпечаток, даже неопределенный. Он чувствовался везде. Юра бегает полностью ошарашенными глазами по комнате, всё темнеет. Кошка Мила, почуяв настроение хозяев, тоже прижалась к углу, вроде никак не реагируя. Илья хотел выдать тираду, хотел сказать, что Юра вновь виноват, но с языка не сорвалось и слова. Говорил лишь только Юра. – Блять, знал бы я, к чему это приведет... Я такой идиот. Я не могу любить тебя, я не мог полюбить тебя и все равно это допустил... – единственное, что хватает под руку Юра, это телефон. – Я устал, просто невозможно, Илья, – горько процедил Юра, Илья также молчал, стараясь найти причину, по которой бы мог повернуть всё в свою сторону, которая могла бы удержать на месте, но обвинить. Но Юра ушел, бросив всё, не оглядываясь назад, не смотря вперед. Пожалел ли Илья об этом? Да, сразу, как только Юры не было в этой квартире, каждый раз, когда кошка мяукала, желая, чтоб кто-то с ней поиграл, каждый, сука, раз, когда натыкался на его вещи. И это не приносило ностальгии, это было чёрство. Может, оно и к лучшему.