О случайностях и их последствиях

Прошёл почти год с того момента, как Иван Пущин стал подопечным Василия Андреевича и за этот год, юный вампир обучался достаточно, чтобы начать жить самостоятельно. Жуковский определил его в хорошую просторную квартиру недалеко от центра и, разумеется, нелалеко от себя. О том, что Ване могло быть непросто и одиноко в новом месте, не могло быть и речи, потому как возлюбленный Костя и неугомонный Пушкин оперативно оккупировали жилплощадь друга, уж точно не давая ему заскучать и при этом помогая с некоторыми бытовыми делами, так что один Ваня оставался очень редко. — Вот погода то, кошмар! Так до апреля месяца снег не сойдёт, с такими метелями. — причитал извозчик, дверь кэба поэту открывая. Последние дни февраля погода совсем расстроилась, старательно заметая Петербург под снегом от того передвигаться по городу становилось сложнее и инфраструктура заметно замедлилась в работе из-за непогоды. Но Василия Андреевича непогода совсем не огорчала, напротив, он стал свидетелем тому, как снежная буря становится вдохновением для одного талантливого юноши, черновики которого он бережно вёз под шубой. — Василий Андреевич, граф Бенкендорф ожидает вас в гостиной. — с порога оповещает домоуправленец, помогая поэту снять верхнюю одежду. — Давно ожидает? — они не договаривались о встрече, но когда Саша приходил вот так внезапно, вести могли быть как хорошими, так и плохими. — Около часа, не больше. Я предупредил, что вы не сказали, когда вернётесь, но Александр Христофорович изъявил желание дождаться. — Подайте глинтвейн, пока что в гостиную. — Василий Андреевич волосы непослушные в порядок приводит и направляется на встречу с милым сердцу другом. Граф сидит напротив горящего камина, устроившись в кресле с книгой в руках. Поза его была расслабленной, кажется тот и вовсе вот вот мог задремать от тепла огня и треска дров. — Sacha.. — тихо шепчет Жуковский, подойдя ближе, положив на плечи Бенкендорфа руки, слегла разминая их через ткань чёрной рубашки. Граф, даже не вздрогнув, довольно мычит и откладывает книгу, целуя одну из рук на плече. — Рад, что ты всё таки приехал. — тихо с улыбкой говорит граф, поворачивая голову, чтобы посмотреть на возлюбленного поэта. Жуковский улыбается в ответ, обходит кресло и устраивается на подлокотнике, обнимая Сашу за плечи. — Разумеется, не стал бы я стеснять Ваню, оставаясь на ночлег. Им там и без меня не скучно. — усмехается Жуковский, благодарно кивая прислуге, которая ставит поднос с горячим вином на столик меж креслами. — В такую погоду не до светских вечеров, чем же они себя развлекают в четырёх стенах? — Александр Христофорович на счёт этой троицы никогда не мог сказать что-то наверняка, потому что каждых их них по отдельности был горазд на всякое, а уж вместе тут уже и гадать бесполезно. — Ваня с Костей играли в карты, когда я пришёл, а Пушкин вот, поэзией изволил заняться. — с ноткой гордости и довольства, поэт протягивает Бенкендорфу два листка с текстом стихотворения. — "Зимний вечер"  — вслух зачитывает граф и продолжает — Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя; То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя... Василий Андреевич берёт в руки бокал с глинтвейном, делает несколько глотков, с улыбкой слушая, как Саша зачитывает стихотворение, в который раз уже мысленно благодаря судьбу, за талант Пушкина. Они сидят так ещё какое-то время, даже без слов, наслаждаясь обществом друг друга и распивая вино. — Так значит, ты приехал без рабочих обязательств, просто ко мне? — поэт держит графа за руку, поглаживая запястье, сидя в кресле рядом. Бенкендорф подносит руку Жуковского к губам, оставляя поцелуи на ладони и костяшках пальцев. — Если ты меня не выпроводишь, я с удовольствием бы побыл с тобой и весь завтрашний день, благородно не выпуская из спальни к любым делам. — непринуждённо сообщает Саша, замечая как в удивлении поднимаются брови у любимого. — Не верю. Что-бы ты и не на рабочем месте целые сутки... боюсь всё отделение уже к середине дня остановится в работе. — саркастично замечает Василий Андреевич, наблюдая, как граф встаёт со своего места и подходит к нему, нависая сверху, упираясь руками в подлокотники. — Ты преувеличиваешь, к тому же мы и так из-за погоды мало работаем, вот я и подумал, почему бы не взять выходной впервые за долгое время и не провести его с тобой. Как тебе такая перспектива? — голос у Саши становится тише, соблазнительнее и Жуковский просто не может не поддаться искушению. — Очень даже привлекательна... — притягивает графа на себя и целует, чувствуя как внутри начинает разгораться страсть и желание, не только физическое. В спальню перемещаются не глядя, целуясь безпродыху, словно не виделись долгие годы, а не пару недель, на кровать опускаются, едва не мимо, смеются глупо прямо в поцелуе и поспешно одежду лишнюю друг с друга стягивают. — М~, Саша, подожди... — поэт вдруг упирается ладонями в крепкие плечи, отстраняя графа, прекращая поцелуи на шее и недовольно морщится, проводя кончиком языка по длинным клыкам. Бенкендорф не придаёт этому особого значения, аккуратно наклоняется, целуя в губы, линию челюсти, за ухом и с готовностью, без лишних слов, подставляет собственную шею. — Только не увлекайся, у меня большие планы на эту ночь... — с улыбкой мурлычет граф, предвкушая, что с новыми силами, Жуковский сегодня будет принимать активную роль. Василий Андреевич ничего не отвечает, у того неожиданно голова начинает болезненно кружиться и звуки родного голоса доносятся как из под толщи воды. Он не понял, что именно пошло не так и почему именно сейчас он начал терять контроль, но прокусывая нежную тонкую кожу, в голове от чего-то вспомнились все те разговоры, когда поэт предлагал своему возлюбленному обращение, но каждый раз они не приходили в конкретному решению, откладывая этот вопрос на потом. Что что-то идёт не так, Александр Христофорович понимает, когда привычно неприятный укус становится действительно болезненным, а голова вдруг становится тяжёлой и тело наполнятся слабостью. — Василь... — пытается дозваться граф, не имея возможности двигаться, что-бы клыками не вспороть артерию, крепче сжимает чужое плечо, надеясь болью вразумить поэта. Жуковский чувствует внезапно всем весом навалившегося сверху Сашу и неприятное давление на плече, приходит в себя, отстраняется, с ужасом смотря на рану, с абсолютным пониманием того, что он только что сделал. — Саша? Саша! — поднимается спешно, перекладывая возлюбленного с себя на простыни, наблюдая как тот болезненно жмурится, хватаясь рукой за рану на шее. Это катастрофа. Впервые за долгое время Жуковский был охвачен паникой и страхом, он бездумно сжимал Сашину руку, не зная, что делать. По сути сейчас он больше ничего не мог, процесс уже запущен и всё, что оставалось, это молиться, что после такого граф захочет и дальше иметь с ним дело. Жуковский, честно сказать, своё обращение помнил смутно, не мог вспомнить ни боли, ни ужаса, ни мучительной жажды, однако он был свидетелем тому, как обращали других и зрелище это было не для слабонервных. Сам поэт, за все свои прожитые годы, не обратил никого, посчитав, что ему и без этого хватает подопечных и головной боли, что-бы брать ответственность ещё и за обращённого. Исключением был Ваня, но с ним у Василия Андреевича не было той связи и контроля, ибо обращён тот был не им. Александр Христофорович смутно, но осознавал, что произошло, мысли отказывались формироваться во что-то большее, а над телом и вовсе более не было контроля. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем в голове проясняется и комната обретает четкие границы. Лицо сидящего рядом Василия, испуганное и обречённое, заставляет взять себя в руки и с трудом сесть, поморщившись от боли. Поэт молчит, граф пытается всё таки понять, правильно ли он понимает случившееся, пристально взглянув на него. — Скажи мне, что это не то, о чём я думаю? — тихо спрашивает Бенкендорф и тут же мысленно себя ругает, видя как выражение любимого лица становится совсем мученическим. — Саш... — Жуковский и сказать ничего не может, чувствуя отвратную тошноту по отношению к себе. Вот так по глупости изменить для любимого человека всю жизнь, одним неконтролируемым действием, испортить всё. Саша на мгновение пальцами свободной руки снова укус нащупывает, но тот буд-то уже стал затягиваться, раны не было, только боль. — Ну, когда-то мы к этому бы всё равно пришли, так что... — руку холодную, его держащую, к губам подносит, целуя, успокаивая, хотя у самого в этот момент кроме боли, мыслей в голове немерено. — Прости, Саша, прости, я правда не смог остановится, буд-то морок какой нашёл, я не имел права без твоего согласия ... — не договаривает поэт, чувствуя неминуемое, видя как болью родное лицо искажает. — И я тебя люблю, Василь, давай обойдёмся без виноватых, пожалуйста, я тебя никогда и ни за что не виню, мы ведь обсуждали этот вопрос, просто никто из нас не ожидал, что всё произойдёт вот так. — Бенкендорф глаза прикрывает, приступ головокружения пережидая, договаривает. — Просто теперь тебе придётся со мной возиться, предполагаю, больше чем один день... И Василий Андреевич молится всем богам, что-бы непогода задержалась в Петербурге ещё на день другой. Эту ночь они не спят вовсе, вместо жарких игрищ, пережидая момент обращения. Было тяжело, но к позднему утру, граф, обессиленный, угрюмо взирал в окно на снегопад, переживая оставшуюся мигрень. Жуковский возвращается в комнату с двумя бокалами тёмно-бордовой жидкости, уж точно не вина. Молча отставляет один для себя на подоконник, второй протягивает возлюбленному, но не спеша отдавать сразу в руки. — Только осторожно, не разбей бокал. И граф только усмехается, сдерживаясь, чтобы не обернуться на сломанное изголовье кровати, которое, парой часами ранее, под его руками, сломалось как спичка. Принимает бокал, задумчиво покачивает, проверяя себя на признаки отвращения или непринятия и чувствует как в горле пересыхает, неприятно саднит, приникает губами, делая первый глоток. Жуковский наблюдает с неким трепетом за этим действом, завороженно, до сих пор с трудом веря, что Саша теперь вампир, такой же как он, бессмертный, вечный и всё ещё его. Внешне, после обращения, тело почти никак не меняется, однако для поэта незначительные изменения очень даже заметны. Посвежевшее лицо, несмотря на сутки отсутствия сна и ужасно изматывающей ночи, граф выглядел бодрым и здоровым. Александр Христофорович делает всего несколько глотков, чувствуя необычное чувство лёгкости и прилива сил, однако сейчас ему безумно хочется попробовать кое что другое. Оставив почти не тронутый, опасно скрипнувший, бокал на столик, Саша протягивает Василию руку, приглашая к себе. Жуковский улыбается уголками губ, не понимая, чего хочет граф, но послушно подходит ближе, усаживаясь на колени, смотря вопросительно. — Я хочу попробовать твою кровь. Мы ведь можем? — как бы между прочим спрашивает Бенкендорф, ласково поглаживая чужое колено и заглядывая в глаза. У поэта внутри всё трепещит от этого взгляда и неприятно саднящее горло даже не мешает ему говорить. — Можем. Вампиры могут пить кровь друг друга по добровольному согласию. В любом другом случае кровь себе подобных может стать смертельным ядом. Жуковский чувствует дежавю, вспоминая как будто совсем вчера, то же самое говорил Ване, растегивает рукав рубашки, закатывая до локтя. Вопрос о доверии никогда не стоял между ними, но когда обычно граф предоставлял себя поэту, тот безоговорочно был готов предоставить ему себя. Взяв чужое запястье, Саша большим пальцем вырисовывает на нём невидимые узоры, буд-то задумавшись, действительно ли он этого хочет, вместе с тем чувствуя волнение, непонятно своё или чужое. — Остановится может быть не просто, поэтому не серчай, если придётся отбиваться. — и в шутку и серьёзно предупреждает поэт, улавливая ответную улыбку и морщится, когда клыки вспарывают кожу не совсем аккуратно, может с непривычки, а может в отместку за всё хорошее. Пробывая в совершенно неожиданной и приятной неге, Жуковский и сам теряет момент, когда стоит остановить новообращеного, но граф отстраняется самостоятельно без каких либо усилий, едва чувствует, как безвольно расслабляется тело в его руках. Эйфория, жажда, желание и безграничная привязанность накрывают поэта с головой. Всё, чего он хочет и на что хватает сил, это податься навстречу и поцеловать, наткнувшись на клыки, недовольно проворчать и получить легкий укус за губу. — Ну, не кусайся. — Обратил меня — изволь ожидать, когда я примирюсь достаточно со своей сущностью. Бенкендорф тянется к своему бокалу и суёт тот в руки Жуковскому. — Пей. Продолжим чуть позже, всё таки на изучение всех нюансов мне потребуется время. — граф пытался обмануть свои желания, потому что и сам внезапно воспылал нежностью и страстью, но подразнить Василия хотелось больше, а силы воли у графа теперь должно было стать немерено. Весна приходит в Петербург стремительно, от былой вьюги всего за пару недель не остаётся и следа. Ваня, со своими товарищами, изъявил желание наведаться к Василию Андреевичу в гости и тот всегда был рад их принять. — Как продвигается написание вашей поэмы, Александр Сергеевич? Жуковский разливает чай на четверых, наблюдает как Пущин с Данзасем что-то тихо обсуждают между собой. — Со скрипом, Василий Андреевич, честно сказать, пока что более ничего меня не занимает. — И такое бывает, главное - начало положено, а дописать вы можете через год, два или пять, главное не думайте только о поэме, она не обязывает вас не писать что-то другое ... — Василий Андреевич, прибыл граф Бенкендорф. — оповещает домоуправленец, застыв у порога. Жуковский уже привык, что граф любит являться без предупреждения, но бывали моменты, что являлся он не в самом приятном состоянии. — Я отойду, а после мы к вам присоединимся. Но в этот раз, благо, с Сашей всё было в порядке и он просто приехал навестить любимого. — У тебя гости. — не спрашивает, а утверждает граф, целуя поэта прямо посреди коридора. — И ты даже знаешь кто. Выпьешь чаю? — отбиваться или ругать, даже в шутку, за такие своевольности у всех на виду, абсолютным не хотелось. — Лучше бы, конечно, не чаю, но можно и его. Заодно спрошу у Ивана об одном деле. Когда они вдвоём возвращаются в гостиную, вся троица бодро приветствует Бенкендорфа, пока Ваня вдруг не замирает, поражённо уставившись на него. — Вань, ты чего? — спрашивает Пушкин, сидящий напротив. Костя, сидящий с Пущиным на диване, оборачивается и тоже хмурится. — Александр Христофорович,вы теперь тоже ...?  — Ваня смотрит на Жуковского, встречает хитрые полу улыбки обоих мужчин. — Что "тоже"? — непонимающе спрашивает Костя, не замечая чего либо необычного у графа. — Тоже, Ваня, тоже. — отвечает граф, занимая свободное место на другом диване, а Жуковский садится рядом с ним. — Тоже вампир. — наконец объясняет Пущин и Костя с Сашкой не сразу ему верят, с подозрением осматривая Александра Христофоровича с ног до головы. — Когда это произошло? Мы не виделись всего около месяца, может чуть больше. — Как раз пару недель назад. — поясняет Жуковский, наливая чай в ещё одну чашку. Костя с вопросами не лезет, только улыбается, Ваньку одной рукой обнимая, а тот вместе Сашкой, без стеснения, спрашивают всякое, особенно Ваня, в глазах которого было что-то не читаемое, когда он смотрел на наставника и его возлюбленного, теперь получивших возможность жить вместе бессмертную жизнь. Чайные посиделки продолжаются до вечера, с ночёвкой гости не остаются, ссылаясь на наличие собственной жил площади и поэт не стал настаивать. Хотя бы потому что один излишне любви обильный граф, неприлично лапал его, успешно оставаясь при этом незамеченным.