Corpus Dei

      На берегу реки Чон У наконец мог расслабить плечи в спокойствии, немного сдвинуть груз выживания, неумолимо давящий на позвонки. Вокруг было тихо, ни души, и ему показалось, что наступил момент, когда все наконец немного успокоились. Перевёл взгляд на небо — ночь медленно уходила, ещё немного и рассвет озарил бы его потемневший синяком левый глаз, покрытые алой кровью щёки. Не его — жертв, которых он избавил от страданий за время пребывания на Арене. Дал им принятие своей скорой кончины вместо пустых страданий.       Чон У не был верующим, но в эти моменты чувствовал себя Богом.       Он снисходил к простым смертным, хотя сам мало чем от них отличался — кожа, кровь, мясо да кости, проблески сознания.       Почти все уже и так умерли. Осталось всего пять человек из двадцати четырёх. На его руках, на руках создателей игры было столько крови, что Чон У устал уже купаться в ней, смывать чистоту тела, марая кожу чужим последним издыханием.       На душе было неспокойно в противовес умиротворённости природы, омывающей волнами берег.       Рассматривая ещё тёмно-синее ночное небо, Чон У думал о том, смотрит ли на него сейчас Мун Джо, видит ли, к чему он пришёл.       Этого ли он хотел для него? Об этом освобождении от оков говорил?       Смотрел ли он на него с таким же благоговением, как другие жители столицы, что осыпали его роскошными подарками после самого первого перформанса на Арене. Или Мун Джо глядел ещё глубже, в саму суть души Чон У, знал больше, чем можно было себе представить. Рассмотрел в Чон У мученика судьбы, Бога ещё до восхождения. Был ли Мун Джо его Пророком в таком случае?       Чон У не был религиозным человеком, но с благословением своего ментора — его Мун Джо — перед всей страной у него ненароком получилось создать религию, центром возношения которой являлся он сам.       Информация не доходила до Арены в первозданном виде. Подачи спонсоров, что раньше были скупыми и строго из нужды в зрелище, теперь лились на него рекой, но стекали по телу вниз, не затрагивая внутренностей. Он не знал сколько стоят драгоценности, что ему присылали. Ему даже страшно было представить, насколько завышали для спонсоров цену на обычный сухой хлеб для трибутов, а тут такие подарки.       Чон У не знал, насколько мир за пределами Арены сходил с ума по нему.       Он подозревал, конечно, что его выступления миру приглянулись, но даже смелые представления не охватывали и десятой части того, какое влияние имела его личность на тот хаос, что творился в мире, за пределами Арены сейчас.       Но причины этого одержимого фанатизма являлись материалом для другого случая, как всё к этому пришло — не важно. Сейчас важно лишь то, что Чон У находился почти в завершении убийственной Игры. Той, что высвобождала в людях самые сокровенные тайны и желания, заставляла их действовать по принципу ты или тебя, забывая обо всём гуманном.       «Человеческая скотобойня,» — так раньше описывала Игры его мама. Вот только Чон У не мог никому признаться, что после Игр Мун Джо тринадцать лет назад они преобразились из бойни в произведение искусства. Игроки не убивали друг друга из слепого желания выжить. Нет, они добровольно, но чаще всего принудительно сталкивались с внутренним миром трибута перед тем, как лишить того жизни. И это ломало их моментально, лишало способности туго закрутить моральный компас на место, вернуть себе хладнокровие.       Не зря Мун Джо признался ему тогда, что считал каждого победителя новых Игр своими творениями. Словно появившимися из недр Нового Завета апостолами, что продолжали нести в мир обновлённое представление об Играх — новую философию их Создателя. Тогда как Старый Завет был сожжён Мун Джо на собственной Арене.       Раньше, в начале своего пути Чон У боялся признаться даже себе, что после феномена его ментора, участники Игр стали казаться более человечными убивая, чем люди в Капитолии, даже в дистриктах - наблюдая.       Предавшись размышлениям в тишине природы, Чон У не сразу выхватил слухом шелест веток за спиной. Когда всё же тревожный звук проник в его сознание, парень мигом подобрался, коснулся липкой рукой кармана, в котором лежал кинжал.       Шелест. Шуршание подошвы ботинок. Едва заметный силуэт вдали.       Женщина.       Чем ближе она подходила, тем более чётко можно было рассмотреть её лицо, к которому ещё доставали отблески Луны.       Из 8 дистрикта. Чон У ещё во время интервью запомнил, что она была выбрана сюда вместе с мужем.       Воистину трагичная история любви.       Чон У сглотнул застрявший в горле ком и поднялся, медленно, чтобы не испугать идущую к нему девушку. Было видно, с каким трудом давался ей каждый шаг: ноги переставлялись с трудом, стопы едва отрывались от земли, дыхание срывалось, грудь тяжело вздымалась. Казалось, она бесцельно блуждала по лесу, не различая местности и не надеясь больше выйти к берегу реки. Но, возможно, её молитвы были услышаны: даже в жестоких условиях Арены ей было позволено наконец оказаться на литургии. Или же — стать свидетельницей собственной панихиды.       Для Чон У эта женщина выглядела, как дева, сошедшая с обрамлённых золотом икон. Он затаил дыхание, боясь потревожить её шаткое состояние, но и помочь не сдвинулся — ждал, когда женщина сама подаст хоть малейший знак.       Она вышла из леса и остановилась в нескольких метрах от него. Чон У почувствовал, как холодок пробегает по коже, и это не можно было списать на влияние искусственно сделанной погоды.       — П-простите, не мог-гли бы вы мн-не… по-помочь? Умоляю в-вас, Боже, — её голос дрожал, как горный ручей, кристально чистый, наполненный искренней мольбой о помощи. Чон У не мог бы отказать, даже если бы от этого зависела его жизнь. Она просила его не как человека, как божество, которому молилась долгими ночами и наконец смогла достучаться.       Чон У оторвался от земли и поспешил приблизиться к ней, окутать своей заботой. С долей снисходительности, будто наконец решив уделить ей своё безраздельное внимание. Он заметил, как взгляд девушки был окутан лихорадочным бредом и едва мог зафиксироваться на его фигуре. Она все ещё продолжала держаться правой рукой за живот: не то прижимать к нему ладонь, не то поглаживать пальцами, нежно, любовно.       Чон У наконец решил перевести взгляд ниже, туда, где пальцы женщины мягко касались живо-…       …-та.       Подавить резко прокатившуюся по горле рвоту было почти неподвластным ему действием. Чон У почувствовал кислотный вкус на языке, но он быстро смешался с послевкусием крови, что затопила рот от прокушенной в ужасе щеки.       Господи.       Вместо кожи живота, женщина одурманенно поглаживала огромную дыру-рану.       Она выглядела такой мечтательно довольной, что Чон У едва ли не расплакался от ужаса.       Но ему нельзя было показывать слабость - это могло бы спугнуть женщину. Да и богам не ведом страх, Чон У должен был уже смириться с этим, со своей новой ролью.       — Чем я могу помочь тебе, дитя Господнее, — сказал он, пытаясь придать голосу больше уверенности, больше стержня и не выдать внутренний хаос, что вот-вот грозился вылиться за берега. Паника струилась по его венам и он не мог до конца мыслить рационально.       Но вместе с этим он не мог оторвать взгляда от дыры в её животе, огромной круглой раны, из которой мерно вытекала багровая кровь. Чон У готов был взвыть от того, что Луна-предательница решила осветить не только безмятежное, мечтательное лицо девушки, словно не потревоженной адской болью. Серебро свечения ласкало ещё и почти вываливающиеся из преграды руки внутренности, почти черные в темноте ночи, но акцентно блестящие и манящие взгляд.       Он даже не знал эту женщину вне встреч с ещё тогда живыми трибутами на подготовительных событиях в Столице.       Не знал её имени. Человеческое сожаление.       Не помнил. Божественное откровение.       Чон У не знал почти никого из них, но каждый раз встречаясь с их смертью чувствовал — что-то внутри ломалось от желания помочь и невозможности этого сделать.       Это, казалось, было так невыносимо по-человечески.       С другой стороны — он наблюдал за этим с присущей стороннему наблюдателю отрешённостью.       Так ли себя чувствовал Господь, из раза в раз наблюдая за смертями своих детей с молитвой на их холодных губах? Будет ли эта участь преследовать Чон У до конца его пребывания на Арене, а может и дольше?       Дал бы кто-нибудь ему ответ. Вот только тишина в голове была оглушительной.       — В-вы — Бог? — благоговейно спросила женщина и её голос был полон надежды, что Чон У не мог позволить себе разрушить. Не тогда, когда ей оставалось жить так мало. Пусть лучше проведёт последние мгновения в тепле и вере. В иллюзии того, что её ещё можно спасти.       Чон У смиренно вздохнул.       — Да, — и это прозвучало как самая сладкая в мире ложь. Как то, что действительно можно было легко спутать с правдой.       А кем на самом деле являлся Чон У? Чем обычный человек отличался от Господа?       Разве Чон У не так же наблюдал за смертью других?       Разве не так же сейчас наблюдал за ним самим Мун Джо?       Нет, Чон У отличался от Бога тем, что он хотя бы попытается помочь этим людям, утешить в их страданиях, предсмертной агонии. Просто будет рядом, даже если это расколет его изнутри.       Чон У думал, что эта женщина так же желала от него спасения — возможности уйти от раздирающей внутренности боли.       Он ошибался.       — М-мой реб-бенок, он… — сладко, по матерински тепло.       Чон У будто шею вспороли этими словами.       Нет.       Пожалуйста.       Только не это.       Крик человечности.       — Что с ним? — сипло спросил он, пытаясь не дать влаге слёз проступить в его слова. Безуспешно. С каждой минутой он чувствовал, что готов разрыдаться прямо перед утратившей рассудок девушкой.       — Мы с м-мужем дав-вно хотели р-ребенка, н-но никак не мог-гли зачать. И вот-т б-благод-даря нашим молитвам Вам, Боже, наше ч-чудо наконец с-сбылось. Малышу уже трина-… тринадцать недель, — женщина походила на одержимую, глаза не моргали, а рот был искривлен в гримасе радости их маленькому счастью, исполнению давней мечты.       Она была безумна.       — Но от нед-давнего времени я чу-чувствую себя не очень хорошо, — внезапно её голос переменился, наполнился тревогой, почти животным страхом. Дурман самовнушения и шока от смертельной раны начал медленно рассеиваться в её глазах.       Чон У не мог позволить этому случиться.       — Всё будет хорошо, — заверил он, хотя не чувствовал уверенности в собственных словах. Он был скорее туманным предсказанием на табличке, нежели знающей будущее высшей силой. Но девушке хватило и этого убеждения: её лицо мигом расслабилось, а пальцы продолжали размазывать мокрое, липкое месиво из крови, омывающей кишки.       Чон У не мог не смотреть на это. Сакральное движение — единение матери с её будущим ребенком. Вот только вместо плода там была зияющая дыра.       Крови на пальцах женщины было настолько много, что Чон У жадно захотел забрать алую жидкость себе, обмыть своё и так многострадальное тело, забрать чужую боль и сделать её своей. Не из чистых, добрых побуждений — эгоистично и собственнически.       Разве так поступают божества?       Но Мун Джо хотел бы, чтобы он так поступил. Чтобы Чон У делал всё, что только захочется.       И именно так он и поступит.       Нельзя было больше терять времени.       — У вас большой срок, — ложь. Просто у неё не оставалось времени на полноценное вынашивание мёртвого ребенка. От одной только мысли становилось дурно.       — Р-разве? — удивлённо вскинулась женщина, её рука сдвинулась с живота, почти позволив кишкам вывалится из полости. Чон У среагировал и, схватив девушку за руку, быстро прижал её назад к тому месту, надавливая сильнее.       — Вот же, чувствуете? Схватки начинаются, — отрешённо сказал Чон У, надавливая на чужую руку ещё сильнее, почти вталкивая её во внутренности. Он даже не пытался имитировать схватки, ведь понятия не имел, как они должны ощущаться. Незнание не мешало ему провести божественное причастие.       — За ваши молитвы я помогу вам пройти роды.       Одурманенная приближающимся долгожданным моментом материнства женщина лишь согласно кивнула, не давая сомнениям пробиться сквозь туман надежд и предвкушения.       — Стойте здесь и поглаживайте ребенка. Мне нужно подготовить место для родов.       И Чон У принялся за дело. Быстро снял свою запятнанную кровью кофту и постелил аккуратно на землю, принялся подбивать сорванную траву в подобие подушки под голову. Вот тогда только он вспомнил о горе ненужных подарков, что присылали ему спонсоры теперь: дорогие костюмы, золотые украшения, шелковые ткани с вышивкой ручной работы.       Пустая роскошь.       В условиях Арены ему не многое можно было сделать для удобства женщины. У Чон У получилось положить под свою кофту — он не хотел, чтобы девушка соприкасалась с этой мерзкой дорогой тканью, — сотканные на заказ одежды, под голову ей положить свернутое в рулон бархатное изделие.       К тому времени, когда он закончил, было чудом то, что женщина вообще до сих пор ровно стояла на ногах.       Удивительные вещи с людьми творит вера и желание дать другому человеку жизнь.       Прекрасное в своей трагичности событие.       Закончив приводить подобие лежанки в приемлемый вид, Чон У поднялся и повёл девушку к ней. Осторожно, пытаясь лишний раз не потревожить рану, расположил её на ткани, проговаривая успокаивающие мягкие фразы.       — Согните ноги в коленях, закройте глаза и позвольте своему телу отдаться натуральному процессу. Я буду здесь, чтобы помочь вам.       Женщина была полностью одета, тяжело дышала, и в таком положении казалась ещё более уязвимой и хрупкой. Она была такой бледной, что блеск Луны не мог сравниться с блеклостью её кожи.       Чон У не знал многое о родах, но они точно не должны были выглядеть… так.       Он надавил её рукой на живот сильнее и женщина поморщилась от проступающей сквозь туман боли.       Нажал второй раз,       третий,       четвертый.       После этого понял, что она вообще перестала реагировать на импульсы боли, что в её голове ознаменовались «схватками». Чон У осознал, что время вот вот истечёт.       Ему нужно было закончить свое творение любой ценой.       — Вот и всё, у вас получилось. Вы молодец, что дали жизнь такому прекрасному ребенку, — ложь горькой жижей разливалась во рту, двигалась дальше по горлу и норовила задушить Чон У, попав в дыхательные пути. Он закашлялся. Слёзы выступили на его глазах и на этот раз не было сил сдержать их.       — Ч-что с моим ребенком, он ж-жив? Почему он не кричит? — женщина должна была быть встревоженна, раскрыть в панике глаза в поисках своего дитя, но у неё уже не было на это сил. Потеря крови была слишком катастрофически огромной к тому времени.       Чон У больше не мог выносить этого.       Он быстро схватил вялую, ледяную руку женщины в свою и прислонил к своей шее, давая почувствовать ей пульс собственного сердца.       — Да. Он жив, чувствуете его сердцебиение? Ваш мальчик такой спокойный, должно быть весь в отца, — слёзы ручьями катились по щекам Чон У, горячие и трагичные; они текли ниже по шее, туда где с ней соприкасалась рука девушки. Капли должны были обжечь мороз её кожи, но она не чувствовала ничего, кроме постепенно угасающего сознания.       — Слава Богу. Мы всегда хотели назвать малыша в ч-честь моего мужа. Я так рада. Уверена, он тоже будет, — дыхание женщины стало совсем поверхностным, а слова — почти неслышными.       — Наконец-то я стала мамой.       И это было последним вздохом её тела.       Теперь она была холодной, мертвой.       Чон У не смог сдержать ужасающего крика, когда увидел умиротворенную улыбку на её лице, такую счастливую, довольную.       Материнскую.

***

      Наблюдая за происходящим на экране с мягкого дивана их апартаментов в столице, Мун Джо едва ли мог сдерживать восторженное благоговение, что зарождалось глубоко в его груди.       При каждом взгляде на его Чон У — разбитого, искупанного в чужой крови, напуганного и одурманенного собственной властью, — становилось всё труднее мыслить трезво, держать черноту своей души в узде. Мун Джо не мог позволить ей вылиться наружу раньше времени, не сейчас, не сегодня.       Нельзя. Нужно терпеть, иначе всё разрушится и падёт пеплом в ноги Чон У, в момент когда он будет ещё не готов полностью принять собственную апостасию. Неминуемую и такую желанную.       Он перестанет верить в мир, в людей и сам станет тем, перед кем преклоняют головы, бьют поклоны. Совсем скоро Чон У забудет обо всех мирских заботах и выберет себя, а в месте с этим Мун Джо позаботиться о том, чтобы его персона тоже была им избрана.       После всех произведений искусства, что сотворил Чон У на Арене, Мун Джо никогда не позволит ему уйти от него ни на шаг. Если понадобится он привяжет его к себе насильно после того, как Чон У исполнит своё предназначение на Играх: избавит столько людей от страданий, раскроет суть души каждого перед самой их смертью.       Прямо как он сотворил эту женщину. Подарил ей избавление от боли, воплотил в жизнь их с мужем давнюю мечту — принести в этот мир ребенка.       Ах, какая печаль, что они оказались на Арене только узнав о беременности.       Мун Джо не чувствовал тоски по этому поводу. На самом деле его волнами охватывал трепет, когда он из раза в раз пересматривал, как мягко, но уверенно Чон У нажимал на кровавую рану женщины, имитируя схватки.       С замиранием сердца следил за тем, как перепачканными кровью руками Чон У убирает челку со лба. Движение — такое простое и незначительное для других — было одной из самых соблазнительных и возбуждающих вещей, что Мун Джо приходилось видеть в своей жизни. Пока он наблюдал за действиями его jagi, грудь тяжело вздымалась, дыхание было прерывистым и обжигающим ноздри.       Мун Джо чувствовал, как горячая дрожь возбуждения стекала по его позвоночнику всё ниже к промежности от любых движений возлюбленного. Его ученика. Его Бога. Его будущего супруга. Его Фортуны.       Чон У как раз закончил правильно укладывать мертвую женщину на землю, словно она была его будущей шедевральной иконой, а он — её иконописцем. Худые ноги теперь были выпрямлены, руки, отлепленные от живота, были сложены в подобии колыбельной позиции, но пока что оставались такими же пустыми. Поза, созданная для кормления ребенка, которого не было в живых. Чон У ласково, склонил её голову влево, ближе к рукам, и Мун Джо нестерпимо желал, чтобы когда-нибудь он так же лелейно поставил его на колени, пригладил черный шёлк волос, слегка оттягивая, заставил покорно приподнять голову и смотреть. Смотреть только на Чон У, на свой божественный шедевр.       Слюна начала затапливать рот только от одной мысли о молитвенном подчинении его лучшему творению, его божеству, что давало освобождение всем, но могло найти своё собственное только в Мун Джо.       Мун Джо вожделел Чон У. И даже через экран он видел, что тот медленно начинал отвечать ему взаимностью.       Но ещё было слишком рано.       А пока Чон У аккуратно раскладывал все те золотые украшения вокруг тела женщины, обрамляя её фигуру золотым блеском в лучах скорого рассвета. Над головой тонким ручьем золота завис нимб.       Он делал из нее икону Божьей матери.       Мун Джо не знал, что можно желать, любить ещё сильнее, но с каждым днём эта чернь — ниелло — разрасталась внутри всего его тела и души.       Стоило Чон У закончить с обрамлением и вытянуть острый нож из кармана, как все мысли мигом улетучились из головы, оставив после себя только отзвуки надрывного горького плача его jagi.       — Ох, он плачет, — любовно прошептал Мун Джо в пустоту комнаты. Он уже давно сдвинулся с дивана прямо к экрану телевизора с прямой трансляцией Игр. Вид его шедевра на коленях перед мертвой матерью, облитого кровью с головы до ног, вызывал в нём только самые нежные и сокровенные чувства.       Камера переключилась и пред цепким взором крупным планом предстало плачущее лицо его чувствительного шедевра, прекрасного в своей человечности, пугающего в своей богоподобности. Размазанная по щекам кровь смешалась с ручьями слез, которые никто не смел стереть кроме Мун Джо. Даже Чон У. И тот знал об этом, поэтому, не смея перечить, позволял им свободно омывать его кожу.       Такой послушный.       Огромное расстояние между ними никак не помешало Мун Джо зачарованно прильнуть губами к экрану, прямо к тому месту, где появилась новая дорожка влаги на коже его мальчика. Мнимый вкус соли, смешанный с металлическим привкусом свернувшейся крови, остался на губах Мун Джо и он поспешил облизать их, жадно, собственнически поглощая вкус чужих слёз.       Мун Джо больше не мог справляться с одолевающим его возбуждением и ему пришлось опустить одну из рук вниз, чтобы накрыть набухший член ладонью. Он отругает себя за поспешность позже, когда дурман желания спадет хотя бы до уровня позволяющего ему хладнокровно соображать. С появлением jagi в его жизни, с каждым разом делать это становилось всё сложнее. Держать себя в руках при нём — всё нестерпимее. От каждого слова, взгляда его шедевра раскалённая кровь бурлила в его сосудах.       И ему это нравилось. Так сильно нравилось.       Нравилось, что jagiya медленно, но верно лишал его ледяного контроля и спокойствия, предсказуемости жизни.       И вот Чон У опять делал что-то немыслимое, то, что оставляло Мун Джо задыхаться от желания быть ближе, чувствовать это на себе, хотя бы малую часть. Он желал этого так сильно, что ничто и близко не было сейчас таким важным в глазах, как кровавые прикосновения пальцев его возлюбленного.       Чон У медленно, пытаясь не повредить мешающие органы, запустил руку внутрь живота женщины.       Такое возмутительно порочное действие — практически богохульство — выбило отголосок жалобного стона из губ Мун Джо, будто это ему сейчас любовно нежно пальцами перебирали внутренности живота.       Лицо женщины оставалось улыбчивым и безмятежным, а вот лицо самого Мун Джо исказила гримаса болезненного удовольствия. Полные, налитые кагором губы приоткрылись в немом стоне, брови мученически сошлись на переносице, а глаза неверяще распахнулись от представшего пред ним зрелища.       Чон У осторожно нащупал то, что все это время искал внутри женщины. Он безостановочно шептал извинения, что ему жаль и он постарается закончить быстро, чтобы её ребёнок не страдал, как и она. И от каждого в бреду брошенного им слова электрические заряды проходились по телу Мун Джо, что теперь остервенело сжимал полностью вставший член через ткань брюк. Он смотрел, как его jagiya достаёт часть тела женщины из её живота.       Её матка.       Неужели он…?       Последовавшее за этим действие полностью выбило почву из-под ног Мун Джо, заставило его восторженным месивом осесть на пол. Рука теперь медленно пробралась под ткань белья и не переставала с неистовостью поглаживать возбуждённую истекающую предэякулятом плоть. Мун Джо мог только задыхаться, скулить и с внутренним содроганием рассматривать, как его возлюбленный на экране почтительно деликатно разрезает скользкую ткань чрева матери и…       …достаёт оттуда дитя.       Оно маленькое, не больше размера ладони, такое беззащитное и хрупкое, даже больше, чем его мертвая мать. И Чон У почти срывается на истерические рыдания снова, он размеренно гладит кончиками пальцев не родившегося ребенка и шепчет извинения снова и снова. Его слов почти не слышно, когда он наконец аккуратно ползёт к рукам женщины и со всей присущей ему мягкостью, кладёт плод в её сложенные колыбельной руки.       И вот. Его икона теперь закончена.       Женщина с облаченным кровью ребенком на руках в обрамлении золота и с двумя парящими над их головами нимбами, что поблескивали в свете взошедшего на горизонте Солнца.       Рассвет благословил икону Чон У своими лучами.       И это мог бы быть конец, но Чон У решил заговорить вновь:       — Ты смотришь?       Обращение.       — Смотри, что я делаю ради себя. Ради тебя. Ради нас. Прямо как ты хотел.       Молитва грешника.       — Слышишь, Мун Джо…       Тихий едва слышимый зов донёсся из налитых кровью губ Чон У. И от того, с какой отрешённостью, божественной властностью и безумной, болезненной любовью было произнесено это — в особенности его имя — Мун Джо не мог больше контролировать свои чувства. Его пальцы последний мучительный раз провели по изнывающему возбуждению и этого — мольб его возлюбленного, сладкой одержимости в его тоне — хватило, чтобы Мун Джо перешёл через край, сокрушаясь в болезненном удовольствии, в греховном оргазме. Его тело согнулось в животе, словно внутренности и правда дразнила чужая рука, даруя освобождение через страдания.       — Да, да, да. Я смотрю. Мой шедевр, мой мальчик, мой Бог. Мой jagiya, — в бреду оргазма шептал Мун Джо, зная, что Чон У почувствует жар его слов на своей коже рано или поздно.       Камера последний раз показала изображение Чон У, склонившегося над своим творением, в то время как Мун Джо склонился перед экраном, наблюдая за своим.       Картинка изменилась, переключилась на происходящий между двумя другими трибутами бой и это немного привело Мун Джо в чувства, отрезвило.       Дало ему в полной мере осознать, что он медленно сходил с ума.       И Чон У — вместе с ним.       Последнее мгновение его мальчика, что камера смогла запечатлеть, было измученное лицо искажённое довольным зубастым оскалом. Таким же, как у Мун Джо.       Ох, jagiya.