Эта история — не из тех, которые рассказывают послушным детям тягучими зимними вечерами у камина, она не вдохновляла и не пылала путеводной нитью примером усердия, смиренности и светлого будущего, вовсе нет, —
история эта олицетворяла неправильные выборы,
слабость человеческого духа и стремление к умиротворению в тихом и укромном месте,
отображала победу гордыни над покорностью, когда на одной чаше весов сверкающей медалью возлагало безоблачное будущее и имя, вписанное в историю,
но склонялась соседняя — та, на которой сиял мимолётный отблеск счастья, неуловимый, как шёпот.
И началась эта история, когда Джон Сильвер, прячущий в напускной весёлости и неверном свете открытого огня напряжённую внимательность, протянул свою руку впервые, острыми краями к Джин, — а затем всё-таки накормил её сытным супом, и не обманули его короткие волосы, мешковатая одежда с чужого плеча и повадки волчонка, из-за которых толстокожий мистер Эрроу, особо не приглядываясь, назвал Джин мальчишкой, о нет, — Сильвер с лёгкой ухмылкой обратился к ней, словно к достопочтенной леди, как только они остались наедине.
И позже, когда огромная клешня, жёсткая и тяжёлая, будто стальной форштевень галеона, сжимала её горло до красных полос, до рваной пляски чёрных кругов перед глазами, — Сильвер вступился за Джин холодно и зло, сея зерно сомнений среди команды —
собственной, но об этом позже, — и запуская череду неприятностей, меньшей из которой является слежка.
Вот так это всё и началось.
Когда он обнаружил её, — глубоко и спокойно уснувшую среди котлов, утомлённую поздним часом и методичной работой, непредусмотрительно забывшуюся сном так, словно сейчас Джин находилась в самом безопасном месте в галактике, — и укрыл осторожно и ласково плащом своим, пропахшим камбузом, машинным маслом и, совсем немного, если зажмуриться — небом бескрайним и холодным, и на ступени спуска к ней то и дело бросал внимательный взгляд сканера, охраняя от нежелательных ночных гостей.
А Джин днём ранее впервые поняла, что любуется причудливым силуэтом его — исследует глазами смуглую ладонь-лапищу до тех пор, пока край рукава рубахи позволяет, и шестеренками неутомимыми, и грубым переплетением металла с кожей, и звуком тихим, от него неотделимым: рокот механики пружинистый и тяжёлое дыхание.
Когда Сильвер вжимал Джин в шероховатое и тёплое дерево грот-мачты, защищая от взрыва сверхновой, укрывая собой от огня, грохота и осколков, пряча от бесконечно растянутого падения во тьму, и Джин слышала сердце его крепкое, спокойное, и чувствовала обманчиво-мягкую силу его тела, — совсем как десять минут назад, когда они в спасательной шлюпке летели быстро-быстро плечом к плечу, и Джин тогда глубоко вдохнуть не могла от восхищения, и на поворотах пилотировала так, как никогда раньше за жизнь, просто потому что у правого уха её так же восторженно хохотал Джон Сильвер, придерживая её локоть рукой здоровой и горячей, — вот тогда эта история началась.
Когда он предал её — и понял, что она всё знает.
Когда он не выстрелил, хотя мог.
Когда она подняла саблю против него и не смогла сделать шаг вперёд.
Когда Джин падала, а Сильвер делал выбор между мечтой, размахом в целую планету, и её жизнью, размером с тонкую ладонь, — когда-то ради сокровищ тысячи миров он отказался от трети себя, от целостности, обменял их на нестихающий хруст металла под кожей и вечную борьбу тела с этими жестянками, —
равноценно ли? — теперь же Джон Сильвер не сомневается даже минуты, потому что ни одна пленительная прихоть, никакая навязчивая идея и минутная блажь не может перевесить на этой чаше весов.
И он отказывается тогда от последних остатков прошлой цели, бросая девчонке тёплую горсть — было бы настоящей глупостью стоять на золоте, размером с ядро планеты, и не набить карманы.
И Сильвер оставил с ней Морфа — словно частичку себя; словно напоминание, что он обязательно вернётся. За ним.
и за ней
И Джин училась усердно, упрямо, будто бы ради слов его, сказанных громогласно и смело той ночью звёздной, но за другими студентами, — вышколенными дисциплиной, впитывающими теоретические науки с ранних лет, горящими идеей поступления в Межгалактическую Академию с самого рождения, — не успевала ровно на полшага.
Прямолинейность Джин граничила с грубостью, когда она огрызалась на всех этих избалованных, размякших, словно обмылок в воде, горделивых из-за одной только серебряной ложки во рту, совершенно неутомимых там, где Джин оступалась больно, — её строгий распорядок угнетал со страшной силой, она засыпала на лекциях по философии и лингвистике, пропуская их всё чаще в угоду дисциплин, связанных с механикой и инженерией.
И Джин писала домой письма, — ласковые, но строгие, до последнего слова обдуманные и взвешенные, лишнего не допускающие, — она и без того в первые несколько месяцев после возвращения слишком уж красочно и эмоционально описывала одного киборга, что вопросы вызывало и у неё самой; а ещё Джин изучала старые карты и легенды о сокровищах, увлекающих её так сильно в детстве, и думала иногда, по-настоящему серьёзно размышляла о том, что стать пиратом — возможно, лучшая участь для неё, потому что у Джин в комнате карта на всю стену, исчерченная неисследованными маршрутами, а под кроватью механизмы и инструменты, которых там быть не должно, и она получала выговор даже за то, что переделывала стандартную форму Академии под свой вкус.
А ещё у Джин под сердцем — бесконечная, жадная, яростная романтика, из-за которой она на крыше общежития сидела и от звёзд глаз не сводила, и жмурилась от тяжёлой волны воспоминаний: скрип дерева, машинное масло, железо и неба бескрайняя глубина; и в архивах выискивала любые упоминания Джона, чёрт бы его побрал, Сильвера, и всё расспрашивала пилотов о недавних нападениях на их корабли.
И если бы всё дело было только в её упрямости, в её неумении укорениться в одном месте, внедриться в коллектив белых воротничков и задранных подбородком, Джин переступила бы через себя, во имя упёртости перед собой и Сильвером, который так ждал от неё величайшего, — но за всем этим стоит тоска: безобразная, отчаянная, из-за которой Джин так хотела вернуться домой.
к нему
Морф временами превращался в него — и произносил те самые слова снова и снова, и тогда подушка Джин была мокрой от слёз насквозь.
Так что ничего удивительного нет в том, что, когда Джон Сильвер ночью стучится сталью протеза в окно её маленькой комнаты-капсулы, —
одиночной, потому что в последнее время с соседями совсем не задалось и капитан Амелия замолвила словечко, — и зовёт с собой снова, как в самых изысканных пиратских историях, — Джин прямо с подоконника делает шаг.
Он уже делал ей это предложение однажды: когда у неё впереди маячило светлое будущее, поступление в Межгалактическую Академию, а ещё гордость матери, — абсолютная, долгожданная, горько-сладкая, — но сейчас, спустя восемь месяцев обучения, после двух крупных скандалов, подведших её на грань исключения, после тяжести вдохов в этих стенах, словно из воды состоящих, и после снов её, тягучих, ускользающих, — Джин готова была обменять всё это, готова снова спасти их жизни на обломке металлолома — только бы Сильвер рядом был.
Всё так просто — и так равноценно.
«Бенбоу» всегда казался Джин слишком большим и шумным, неумолкающим никогда, не спящим и в рассветные часы, — у них же с Джоном, —
а она зовёт его теперь и так, — крошечная лавка-таверна с барной стойкой в углу и столиками двухместными, рассыпанными снизу, по корпусу старого корабля; — и, разумеется, контрабанда дополнительным заработком, —
а где наша пропадала? — сюда нередко заходят именно за этим к Сильверу, но и обычных клиентов хватает, с диалектами разными, и тогда вспоминаются занятия в Академии, и Джин позволяет им, ранее избегаемым, проступить в памяти, как проступают невидимые чернила над свечным теплом — и принимает их с благодарностью.
И пишет письма снова, только на этот раз уже правдивые, правильные, честные, — говорит всё, как есть, и на пронзительно-материнское, —
ты снова за своё, моя милая? снова связываешься с этим пиратом? — Джин отвечает легко и свободно:
да; да, и я счастлива; я никогда не смогу быть другой; я хочу знать, что я на своём месте; и я всё ещё здесь.
Я буду здесь.
Ей этот золотисто-белоснежный академический костюм, со слов Сильвера, идёт крайне — и Джин улыбается, и меняет его на платье такое же пенно-белое, с кушаком и рукавами-фонариками по краям исчерченных солнечной нитью, —
у мамы было похожее, — и встречает посетителей.
А по ночам она снова в штанах с отцовским ремнем, с сапогами высокими, до колен, с треуголкой Джона на макушке, с повадками волчонка —
и светом в глазах.
И Сильвер от неё по правую руку.
Джин думает, что обязана была попробовать что-то иное, — но у таких как они итог один.
Их сердца не выносят неволи.
