Город на Неве

Санкт-Петербург начала XVIII века. Город, вырванный у болот Балтии и хвойных лесов, словно гигантский корабль, готовился к отплытию в будущее. Архитектура его дышала молодой и дерзновенной фантазией царя Петра Великого. Деревянные избы теснились рядом с мраморными дворцами, скромные домики прятались в тени великолепных классических зданий, а над всем этим возвышался ангел на шпиле Петропавловского собора, словно стремясь пронзить низкое, затянутое тучами небо. Погода в Петербурге имела свой, особый характер, капризный и непредсказуемый, как сама фортуна. Лето, короткое и прохладное, озаряло город белыми ночами, растворяя грани между днём и ночью. Воздух наполнялся ароматом речной влаги и смолы сосновых лесов, а по Неве скользили легкие лодки и первые парусники. Осень, напротив, наступала стремительно и неумолимо, окутывая город холодными туманами и пронизывающими дождями. Небо становилось свинцово-серым, а ветер, гуляющий по широким, ещё не обустроенным улицам, пробирал до костей. Зима, долгая и суровая, сковывала город льдом и снегом. Мороз рисовал на окнах замысловатые узоры, а Нева превращалась в бескрайнее ледяное поле. Весна, долгожданная и робкая, приносила с собой таяние снегов, разлив рек и первую зелень, возвращая городу жизнь и надежду. Улицы Петербурга XVIII века представляли собой пёстрое зрелище. Широкие проспекты, или, как тогда говорили, першпективы, задуманные государем Петром с иимперским размахом, ещё не были вымощены и в дождливую погоду превращались в грязевое месиво. По ним двигались пешеходы, запряженные лошадьми повозки, извозчики, торговцы с разнообразными товарами. Здесь можно было встретить и нарядных вельмож в дорогих каретах, и простых горожан в скромной одежде, и иностранных торговцев, и солдат в мундирах. Вдоль улиц тянулись деревянные дома и заборы, прерываемые изредка каменными постройками. Ночная жизнь в Петербурге была скудной и опасной. Улицы освещались лишь тусклыми фонарями, а в тени скрывались воры и разбойники. Поэтому горожане старались не выходить из домов после наступления темноты. Несмотря на свою молодость, Петербург уже тогда обладал особой энергетикой, притягивающей людей со всех концов России и из-за границы. Это был город возможностей, город будущего, город, который только начинал свой путь к величию, город Великой России, город на Неве. Зал Зимнего дворца блистал золотом и хрусталём. Елизавета Петровна, в пышном платье небесно-голубого цвета, расшитом серебром, полулежала на шелковой кушетке. Рыжеватые локоны, обрамляющие полное, но миловидное лицо, были слегка растрепаны, а в больших голубых глазах плясали веселые искорки. Она рассеянно играла веером из страусиных перьев. В зал бесшумно вошел т/и — паж, низко склонившись в поклоне. — Ваше Императорское Величество, прошу прощения за беспокойство. Прибыл гонец из Вены с депешей, — сказал т/и Елизавета, не поднимаясь с кушетки, лениво взмахнула веером. — Из Вены? Опять эти бесконечные политические интриги! Что ж, пусть войдет. И, т/и… Паж замер, ожидая дальнейших распоряжений. — Скажите, т/и, какой нынче модой увлекаются в Вене? Что носят дамы при дворе? Какие украшения в ходу? Мне до смерти наскучили эти русские наряды! — Ваше Величество, говорят, в Вене сейчас в моде платья из тончайшего шелка пастельных тонов, украшенные кружевом и лентами. Дамы носят небольшие, изящные украшения с бриллиантами и сапфирами. Особой популярностью пользуются шляпки с широкими полями, украшенные перьями и цветами. Елизавета рассмеялась, приятным, мелодичным смехом. — Шляпки с цветами! Представляю, как бы я выглядела в таком уборе! Нет, т/и, русский мороз не потерпит таких легкомысленных украшений. А вот шелка… шелка мне бы не помешали. Передай распоряжение моей портнихе, пусть сошьет мне несколько платьев по последней венской моде. Только цвета пусть будут поярче! Голубой, розовый, золотой… — Будет исполнено, Ваше Величество. А что делать с гонцом? — Ах да, гонец! Пусть пока подождет. В конце концов, мода — дело куда более важное, чем политика! — сказала императрица, снова взмахнув веером. — Через полчаса пусть Бестужев-Рюмин приведёт его ко мне на аудиенцию. А пока… т/и, расскажите мне еще что-нибудь интересное о Вене. Например, какие там балы? И какие кавалеры? Т/и, скрывая улыбку, приготовился рассказывать императрице о светской жизни венского двора. Он старался говорить непринуждённо, но голос все же слегка дрожал. — Венские балы, Ваше Величество, славятся своей пышностью и изысканностью. Дамы в роскошных нарядах, кавалеры в расшитых золотом мундирах… кружатся в вальсе под чарующие звуки музыки. Говорят, венские кавалеры мастера галантных комплиментов и изысканных ухаживаний… — Т/и запнулся, украдкой взглянув на императрицу. Её лицо оставалось непроницаемым. — Хотя, позвольте мне заметить, Ваше Величество, русские офицеры ничуть не уступают венским в храбрости, благородстве и… искусстве очаровывать дам. При этих словах т/и невольно выпрямился, его щеки покрылись легким румянцем. Он нервно сжимал и разжимал руки, пытаясь скрыть волнение. Елизавета продолжала равнодушно обмахиваться веером, её взгляд был устремлен куда-то вдаль. — Очень интересно, т/и. Впрочем, меня мало интересуют заморские кавалеры. Я уверена, что и среди русских дворян найдется достаточно достойных мужчин. Елизавета перевела взгляд на т/и, и на её губах появилась едва заметная улыбка, скорее насмешливая, чем доброжелательная, и произнесла — Вы, кажется, очень хорошо разбираетесь в тонкостях ухаживания, т/и. Не пробовали ли вы применить свои знания на практике? Т/и побледнел. Он понимал, что императрица играет с ним, как кошка с мышкой. — Ваше Величество… я… я всего лишь скромный паж. Мне не подобает даже помышлять о таком… Т/и опустил глаза, не смея встретиться с взглядом Елизаветы. Он чувствовал, как его сердце колотится в груди. Елизавета легко рассмеялась. — Скромность украшает мужчину, т/и. Но иногда немного смелости не помешает. Впрочем, оставим эти разговоры. Мне пора заняться государственными делами. Можете идти. Елизавета отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Т/и низко поклонился и бесшумно вышел из зала, оставив императрицу наедине с её мыслями. Он чувствовал себя совершенно растерянным и вернулся в свою пажескую. Холодность Елизаветы резала по живому, но в то же время он не мог избавиться от мысли о ее загадочной улыбке и двусмысленных словах. Пажеская комната т/и была небольшой и скромно обставленной. Узкая кровать с жестким матрасом, деревянный стол, стул и небольшой сундук для личных вещей — вот и все ее убранство. Стены были голые, без украшений, лишь в углу висела небольшая икона. Окно, выходившее во внутренний двор, давало мало света, и в комнате всегда царил полумрак. Пажи жили по строгому распорядку, их день был расписан по минутам: уборка, служба при дворе, занятия этикетом и военным искусством. Свободного времени у них практически не было, а любое нарушение правил строго каралось. Вечер опустился на Санкт-Петербург, окутывая город синевой. Т/и, получив особое поручение, вошел в будуар императрицы. Комната, в отличие от его собственной, поражала роскошью. Стены, обитые шелком, украшали картины и зеркала в золоченых рамах. Хрустальные люстры, зажженные десятками свечей, заливали комнату мягким светом. Елизавета стояла перед большим зеркалом, пока фрейлины помогали ей облачиться в вечерний туалет. Платье из тяжелого золотистого шелка, расшитое драгоценными камнями, подчеркивало её пышные формы. — Оставьте нас, — сказала Елизавета Петровна, не оборачиваясь, когда услышала открывшуюся от входа т/и дверь Фрейлины, почтительно присев в реверансе, бесшумно выскользнули из комнаты. Елизавета повернулась к т/и. Ее взгляд был холоден и проницателен. — Сегодня бал в честь венского посла, и у меня каждая минута на счету. Там будут великий князь Пётр Фёдорович с супругой Екатериной… — Простите, Ваше Величество, но я… я должен увидеть вас в прекрасном наряде… — Должен? Что за дерзость! Объяснись. — Я… я люблю вас, Ваше Величество! Слова вырвались сами собой, словно против его воли. Т/и замер, ожидая гнева императрицы. Елизавета медленно подошла к нему, ее золотистое платье шелестело по полу. Она остановилась совсем рядом, так что т/и мог чувствовать исходящий от нее тонкий аромат духов. — Ты глупец, т/и. Такая любовь может привести тебя лишь к гибели. Забудь об этом, пока не поздно. — Я не могу, Ваше Величество. Я готов на всё, чтобы быть рядом с вами. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — сказала властно Елизавета Петровна. — Между нами пропасть. Я императрица, все знают, чья я дочь а ты… всего лишь паж. Елизавета отвернулась, снова подойдя к зеркалу. Она поправила прическу, украшенную бриллиантовой диадемой. — Сегодняшний бал, т/и, очень важен для меня и для империи. Не порти мне настроение своими глупыми мечтами. Иди и забудь обо всем, что ты мне сказал. Слова Елизаветы, словно ледяные осколки, вонзились в сердце т/и. Он стоял, оцепенев, словно пораженный громом. В душе бушевал настоящий ураган. Любовь, такая сильная, такая всепоглощающая, смешалась с отчаянием и безнадежностью. Он любил её, эту женщину, с пышными рыжеватыми локонами и пронзительными голубыми глазами, любил с той безумной страстью, которая сжигает все на своем пути. Он любил её царственную осанку, её властный голос, её капризный нрав, её смех, который звенел, словно хрустальный колокольчик. Он любил каждую черточку её лица, каждый изгиб её тела. Он любил её не за титул и положение, а за то, какая она есть — сильная, умная, красивая, недоступная. Её слова о пропасти между ними эхом отдавались в его голове. Пропасть… Да, она была права. Между императрицей Российской Империи и простым пажом, крестьянским сыном лежала пропасть, которую невозможно преодолеть. Он был всего лишь тенью, мелькающей в блеске её величия, незаметной песчинкой в безбрежном океане её жизни. Он знал, что его любовь безрассудна и обречена, но ничего не мог с собой поделать. Это чувство, словно ядовитый плющ, оплетало его сердце, душу, разум, лишая воли и заставляя страдать. Он вспоминал каждое слово, сказанное ею, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Эти крошечные крупицы внимания, брошенные императрицей, он бережно хранил в своей памяти, словно самые драгоценные сокровища. Они были для него как лучи солнца, пробивающиеся сквозь мрак его безнадежной любви. Он знал, что никогда не сможет быть рядом с ней, но сама мысль о том, что она существует, что он может видеть ее, слышать ее голос, давала ему силы жить. В его душе боролись две противоположные силы: с одной стороны, безумная страсть, которая шептала ему о возможности счастья, с другой — горькое осознание собственной ничтожности и недостижимости его мечты. Эта борьба разрывала его на части, заставляя испытывать невыносимую боль. Он чувствовал себя загнанным зверем, пойманным в ловушку собственных чувств. Любовь к императрице Елизавете стала частью его существования, его проклятием и его спасением. Он был готов на все, чтобы хотя бы издали любоваться ею, знать, что она рядом, что она жива и здорова. И в то же время он понимал, что эта любовь разрушает его, превращая в безвольного раба своей страсти. Он был словно мотылёк, летящий на огонь, зная, что этот огонь сожжет его, но не в силах противостоять его притяжению. Он был готов сгореть в пламени своей любви, лишь бы на мгновение прикоснуться к своей мечте. Внезапно т/и почувствовал легкое прикосновение к плечу. Он обернулся и увидел перед собой Екатерину Алексеевну, супругу великого князя. Ее взгляд выражал нетерпение и раздражение. — Что вы здесь делаете? Идите прочь, ваша тут присутствие неуместно. Слова Екатерины, резкие и холодные, вывели т/и из оцепенения. Он поспешно поклонился и, не проронив ни слова, выбежал из будуара императрицы. Словно гонимый невидимой силой, он мчался по дворцовым коридорам, желая лишь одного — убежать, скрыться от всех, остаться наедине со своей болью. Выскочив из дворца, т/и оказался на Дворцовой набережной. Ледяной ветер с Невы бил в лицо, но он не чувствовал холода. В его душе бушевал пожар, разжигаемый безответной любовью и отчаянием. Окна будуара императрицы выходили как раз на набережную. И в одном из них, в золотистом сиянии свечей, он увидел ее силуэт. Елизавета стояла у окна, словно наблюдая за ним. Сердце т/и бешено заколотилось. В этот миг все сомнения исчезли. Он должен был сделать это, должен был показать ей всю силу своей любви, пусть даже ценой собственной жизни. Переступив через ограждение набережной, он остановился над темной, ледяной водой. Нева, словно черная бездна, манившая его к себе. Обернувшись, он еще раз посмотрел на окно будуара. Елизавета все еще стояла там, ее фигура отчетливо выделялась на фоне яркого света. Собрав все оставшиеся силы, т/и закричал, и его голос, усиленный ветром, пронесся над Невой: — Я люблю тебя! А затем, не раздумывая ни секунды, он бросился в ледяную воду Невы. Темная гладь реки сомкнулась над ним, поглотив его без следа. В окне будуара мелькнула тень. Елизавета невольно отшатнулась, словно от удара. В ее глазах, на мгновение, промелькнуло непонятное выражение — была ли это жалость, испуг, или что-то другое, сказать было невозможно. Затем она отвернулась от окна, и ее лицо снова стало холодным и непроницаемым. Елизавета резко отвернулась от окна, словно отрезая себя от картины разыгравшейся трагедии. Рука, сжимавшая тяжелую парчовую штору, побелела от напряжения. Внезапно, сквозь напускное безразличие, прорвалась острая, колющая боль. Она прижала руку к груди, словно пытаясь удержать что-то, что стремительно ускользало. Горячие слёзы, которых она не позволяла себе уже много лет, внезапно хлынули из глаз, размывая тщательно наложенный макияж. Она опустилась на ближайший стул, не замечая, как роскошное платье смялось под тяжестью её тела. Плечи содрогались от беззвучных рыданий. Мысли, словно рой разъяренных пчёл, закружились в ее голове. «А ведь этот молодой человек и правда меня любил…», — прошептала она, голосом полным горечи. «Любил… Меня… Императрицу… Так просто, так искренне, так отчаянно…» Эта любовь, которую она так безжалостно отвергла, вдруг предстала перед ней во всей своей трагической красоте. Любовь, которой она, царица России, окруженная лестью и интригами, была лишена уже много лет. Любовь, которую она, быть может, втайне желала, но боялась признать даже самой себе. «Какой же дурак…», — всхлипнула она, вспоминая полный отчаяния взгляд т/и. «Броситься в Неву из-за меня… Из-за любви… Какое безумие…» Но сквозь горечь и сожаление, в ее душе прорастало другое, еще более мучительное чувство — чувство вины. «И какая же я дура…», — с горечью подумала она. «Слепая, глухая дура… Неужели я не могла понять, что меня, венценосную особу, дочь Петра Великого, может кто-то полюбить не за титул и власть, а просто за то, что я… я…» Она не могла закончить эту мысль. Слова застревали в горле, душа разрывалась от боли и невыносимой тяжести осознания собственной жестокости и слепоты. Она потеряла нечто бесценное, нечто, что уже никогда не вернется. И в этом была ее самая страшная, самая нестерпимая наказание. Тишина дворцовых покоев казалась наполненной призрачным эхом его последних слов: «Я люблю тебя!». И эти слова будут преследовать её до конца её дней, как постоянное напоминание о трагедии, которую она невольно совершила.