Чернее крови, тише любви

Кровь. Слишком много крови. Она покрывала пол густыми алыми лужами, стекала по ножкам мебели, впитывалась в ковёр, как будто дом сам пил её вместе с нами. Стен хватило бы перекрасить — не в одной, а в двух спальнях, если быть точным. И всё это было частью обыденного вечера в доме Де Моруар. Мать снова проводила «урок». Сегодняшняя тема: как правильно избавляться от тел после того, как душа уже высосана до капли. Жертвой оказалась молодая девушка — лет двадцати, не больше. Она ещё пыталась бороться. Брыкалась, извивалась, кричала — или пыталась, но крик захлебнулся в тряпке, плотно втиснутой в её рот и замотанной чёрной лентой вокруг головы, как проклятие. Я стоял в углу. Одиннадцать лет. Младший сын. Мне полагалось наблюдать, запоминать… учиться. Но всё, что я чувствовал — это жалость. Сердце сжалось в груди, когда она посмотрела на меня в последний раз. В её взгляде не было надежды. Только ужас. Только мольба. Если бы мать тогда увидела мои мысли — если бы прочла в моих глазах сострадание — она бы отпорола меня на месте. В доме Де Моруар не было места слабости. Мы — не те, кто чувствует. Нам чужда боль, жалость, сострадание. Мы питаемся ими. Но я всё равно чувствовал. Мать не улыбалась. На её лице не дрогнул ни один мускул — словно происходящее было не более чем рутинной процедурой. Голос — спокойный, почти убаюкивающий — выдавал очередную лекцию: как правильно расчленять тело после извлечения души, какие органы следует сохранить нетронутыми, ведь за некоторые платили больше, чем за целую жизнь. Я пытался не дышать. Когда она, облачённая в чёрные хирургические перчатки, протянула ко мне ладонь, на ней лежал глаз. Один-единственный глаз — вырезанный аккуратно, почти с ювелирной точностью. Голубая радужка всё ещё сверкала под светом лампы, как будто не успела понять, что её уже больше ничто не видит. Белок запёкся кровью, смешавшись с тёмными пятнами, впитавшимися в латекс. Меня вырвало. Почти. К горлу подступила волна — горячая, рвущаяся наружу. Мне хотелось отвернуться, сбежать, умыться холодной водой, забыться. Но я стоял. Как вкопанный. Глаза мои не отрывались от её рук, расчленяющих девушку, как будто это была не человеческая плоть, а просто набор деталей, подлежащих сортировке. Я знал: сделай я хоть шаг назад — только один — и в следующий раз на этом столе окажусь я. Запах был невыносим. Тёплая кровь, железо, жжёная плоть, и что-то сладковато-приторное, от чего мутило даже сильнее. Я прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не упасть в обморок. Солоноватый вкус собственной крови немного отрезвил. — Запоминай, — ровно сказала мать, не глядя на меня. Её нож плавно вошёл в грудную клетку, как будто тело девушки уже сдалось и приняло свою участь. — Печень пригодится. Сердце — если извлечь аккуратно, будет цениться выше. Душа ушла, но плоть ещё может послужить. Она говорила так, будто готовила праздничный ужин. «Запоминай.» А если я не хочу? Но я ничего не сказал. Я молчал, потому что знал: в этом доме слова могут убить быстрее, чем нож. Каждое проявление слабости — грех. Сострадание — позор. Отвращение — признак порчи. А порченных Де Моруар не прощают. Старший брат стоял в дверях, опершись на косяк, и с ленивой усмешкой наблюдал за происходящим, будто это была скучная пьеса. Его глаза — чёрные, как и мои, как у всех нас — блестели от удовольствия. Он любил такие «уроки». А вот сестра — та, что старше на шесть лет — молча сидела за столом, аккуратно полируя серебряный сосуд, в который позже сольют остатки крови. У неё руки не дрожали. — Каин, — голос матери снова прорезал комнату, будто лезвие. — Возьми это.— Она протянула мне стеклянный контейнер. Внутри — сердце. Ещё тёплое. Ещё полное жизни, которую мы отняли. Я потянулся… Рука дрожала. Нет — не дрожи. Не выдай себя. Будь как они. Сильный. Холодный. Настоящий Де Моруар. Пальцы коснулись стекла. Я почувствовал, как внутри меня что-то ломается. Тихо, незаметно — трещина по внутренней поверхности. Но я взял. — Беллинор, — услышав своё имя, старший брат выпрямился и подошёл к матушке, сразу же встав в свою излюбленную позу — расслабленную, почти ленивую. Плечо чуть опущено, одна рука в кармане, на губах — дежурная полуулыбка, в которой скользило что-то неприятное. — Да-да, матушка, — протянул он, будто её внимание его утомляло. — Опять я? Разве Каин не справляется? Его взгляд скользнул по мне, как лёд по коже. Не злой. Презрительный. Словно я был не младшим братом, а ненужной куклой, которую забыли убрать после игры. — Каин ещё учится, — сухо произнесла мать, и даже этого хватило, чтобы в комнате повисла тишина. — А ты — напомнишь ему, как это делается правильно. Беллинор усмехнулся. Он подошёл к телу, вытирая руки о рубашку — дорогую, с золотистой вышивкой, явно купленную на чью-то жизнь. Опустился на корточки у стола и легко, без капли брезгливости, заглянул в разрезанную грудную клетку. — Печень срезана криво, — сказал он, как учитель, указывающий на небрежно выполненную домашку. — Поторопилась, матушка. Клиенты начнут жаловаться. Он говорил это весело. Словно обсуждал испорченный десерт. — Мне нужна не критика, а демонстрация, — бросила она холодно. — Покажи. Каин будет смотреть. И он показал. Словно артист на сцене, Беллинор начал разбирать тело дальше, комментируя каждый шаг. Его пальцы двигались быстро, с пугающей грацией. Он не щадил ни плоть, ни зрителей. Кровь текла по столу новой волной, заполняя щели, стекая к полу. — Видишь, Каин? — бросил он через плечо. — Ничего сложного. Нужно просто перестать чувствовать. И всё. Он обернулся, и впервые за долгое время в его лице появилось нечто… настоящее. Не злость. Не веселье. Разочарование. Как будто я подвёл их всех — не потому, что чувствовал. А потому, что до сих пор не отказался от этого. — На что ты намекаешь? Теперь в эту беседу вмешалась старшая сестра, Дарси. Закончив с полировкой сосуда, она аккуратно отложила его на серебряный поднос. Сложив руки на коленях, села прямо, будто вышитая в живом портрете. Смотрела на Беллинора бесстрастно, но в этой ледяной маске что-то дрогнуло — еле уловимый гнев, спрятанный в глубине её взгляда. Беллинор слегка вздрогнул, как будто от внезапного холода, пробежавшего по затылку. — Ничего, — машинально ответил он, сглотнув. Он не отводил глаз, но и не приближался. Несмотря на то что Дарси была младше него на три года, в ней жила такая же жуткая сила, как в матушке. Не громкая, не порывистая — хищная, тихая, выверенная до последнего слова и движения. Она могла загнать тебя в угол даже взглядом, и ты сам попросишь, чтобы тебя добили. — Это «ничего» у тебя на языке уже третий раз за неделю, — заметила она, медленно вставая. Голос был мягкий, но холодный, как промёрзшая земля. — Не подумай, что я не замечаю. Она подошла ближе, каблуки её ботинок глухо стучали по каменному полу. — Или ты сомневаешься в матери? Или… во мне? Беллинор чуть заметно напрягся, взгляд его стал острее, но слова он не нашёл. Только тонко усмехнулся, будто хотел что-то отбросить — колкость, может быть — но не осмелился. — Конечно, нет, — выдавил он наконец. — Ты знаешь, что я тебя уважаю. Мы же семья. Он произнёс это так, будто слово семья было горьким на вкус. Дарси наклонила голову чуть вбок, как сова, изучающая свою жертву. — Семья — это не повод для снисхождения, Беллинор. Это повод для ответственности. С этими словами она повернулась к столу, надевая свежие перчатки, и обратилась к матери: — Позволь мне закончить демонстрацию. Он слишком много говорит, а Каин — всё ещё ничего не усвоил. Мать, не произнеся ни слова, кивнула. Дарси взглянула на меня, и на её лице впервые за вечер появилась эмоция — тонкая, почти неуловимая усмешка. Но не добрая. Никогда не добрая. — Иди сюда, Каин, — сказала она. — Пришло твоё время учиться по-настоящему. Дарси делала всё плавно, элегантно, с той пугающей грацией, с какой балерина бы исполняла свой последний танец. Каждый её жест был выверен, точен до миллиметра, будто не рукой, а скальпелем управляла сама смерть. В отличие от матери и Беллинора, Дарси объясняла. Не просто показывала, а именно учила. — Смотри, Каин, — её голос был тихим, почти шёпотом, как если бы она рассказывала тайну, которую доверяют только одному. — Вены нужно вскрывать здесь, иначе кровь скапливается и мешает. Видишь, как она темнеет? Значит, медленно умирало сердце. Запомни это. Такое мясо горчит. Она говорила сдержанно, но внимательно следила за моей реакцией. Я чувствовал, как внутри всё сжимается от ужаса, от отвращения, от бессилия… но я стоял. — Ты не как они, — вдруг сказала Дарси, не поднимая взгляда от тела. — Я это знала с самого начала. Я вздрогнул. — Ты мягкий. У тебя сердце шумит громче, чем у остальных. Я слышу. Она вырезала печень, аккуратно, как будто боялась повредить ткань, и лишь после этого продолжила: — Но это не слабость, Каин. Не всегда. Впервые за всё это время она посмотрела на меня. Прямо. И в её глазах не было ни холода, ни пустоты. Только… осторожность. Осторожная забота, спрятанная под маской учителя, под ролью старшей сестры из семьи, где любовь считается уродством. — Я всегда стою между тобой и матерью, — произнесла она, как будто сама себе. — И между тобой и Беллинором. Я не смогу делать это вечно. Поэтому ты должен понять, что я делаю это не потому что ты слабый, а потому что ты — мой брат. И никто не имеет права разрушить тебя раньше времени. Она вернулась к работе, снова став ледяной и собранной. Но я стоял, молча глядя на неё, и внутри меня было нечто похожее на… тепло. Впервые за долгое время. Да, Дарси могла быть жестокой. Могла убивать. Но только я знал — под её кожей жила искра чего-то другого. И, может быть, именно эта искра спасала меня до сих пор. В глазах потемнело, начала кружиться голова. Я инстинктивно закрыл глаза, пытаясь отогнать пелену перед глазами, будто сознание решило на мгновение утонуть в собственных тенях. Когда я вновь открыл глаза — всё изменилось. Я стоял перед дверью, ведущей в спальню родителей. Не помнил, как оказался здесь, будто кто-то выдернул меня из реальности и закинул в это место. Дверь была не до конца закрыта, оставляя узкую щель, через которую я мог видеть, что происходит внутри. Отец лежал на кровати, одетый в белоснежную рубашку и чёрные брюки. Он выглядел, как всегда, безупречно. Его лицо было бесстрастным, словно высеченным из мрамора, и взгляд был полностью погружён в страницы книги, которую он читал. Ни малейших признаков волнения, злости или усталости. Мать сидела у своего туалетного столика. Она медленно смывала тёмно-красную, почти бордовую помаду с губ. Её длинное чёрное платье мягко обвивало силуэт, казалось, оно поглощало даже свет. Все её движения были безупречно отточены — плавные, хищные, грациозные. Всё было до жути обыденно. Слишком тихо. Слишком спокойно. Я уже собирался вернуться в свою комнату, когда услышал голос отца — низкий, тяжёлый, ровный, словно шелест грозы вдали: — Ты опять учила их этой дряни? Он не отрывал взгляда от книги. Мать замерла на секунду, а затем медленно повернулась, её отражение в зеркале чуть исказилось под углом света. — Ну да, а что? — её голос звучал лениво, почти насмешливо. Отец закрыл книгу, положил её на грудь и медленно повернул голову в её сторону. — Мы говорили уже об этом, Малинда, — начал он сдержанно, но в голосе его появилась сталь. — Сколько раз тебе ещё повторять, что хватит показывать им это? Что ты делаешь с нашими детьми? Мама приподняла одну бровь, в её губах заиграла холодная, жестокая улыбка. — Нашими? — ядовито уточнила она. — Как трогательно звучит. Уж не хочешь ли ты снова заговорить о морали? — О разуме, — отчеканил отец. — О том, что ты сажаешь в их головы. Эти «уроки» с кровью, с внутренностями, со страхом — они разрушают их. — Или освобождают, — холодно перебила мать, вставая. — Разница лишь в угле зрения, Тиарен. Ты хочешь видеть в них то, чего в них никогда не было. Человечность? Сострадание? Слабость? — Я хочу, чтобы хотя бы один из них выжил не как чудовище. Особенно он. Мама резко обернулась к нему. Её лицо исказилось не яростью, а… разочарованием. — Каин? — прошипела она. — Опять он? Твой любимец. Твоя маленькая попытка исправить себя? Отец не ответил сразу. Он смотрел на неё, как смотрят на пропасть, в которую однажды уже упал. Его голос стал почти шёпотом: — Он единственный, кто ещё может выбрать другой путь. — Нет, — холодно сказала мать. — Он единственный, кто ещё не понял, что выбора нет. — Малинда, прекрати, — отец отчеканил резко, грубо, с той силой, которая редко звучала в его голосе. Она замолчала, но не потому что испугалась. Лишь на мгновение. После — усмехнулась, ядовито, будто в её душе ожил змеиный яд. — Я одного не пойму… — Она обернулась, глядя в окно, где ночное небо выглядело чернильным, как будто само время застыло там. — Ты же кровный наследник фамилии Де Моруар. Сам говорил мне, что эта семья веками славилась бесчеловечностью… но ты, оказывается, у нас мягкотелый. — Последнее слово она произнесла с таким отвращением, будто только что глотнула кислой, давно протухшей крови. — Так что же я делаю не так? Честно… мне кажется, что даже я бы больше подошла на роль наследницы этой «великой» фамилии, чем ты. Отец замер. Его губы сжались в прямую линию, а в глазах вспыхнуло нечто тяжёлое — обида, память, гнев, сдержанный только тонкой нитью рассудка. — Ты путаешь наследие с проклятием, Малинда, — его голос был глухим, но в нём гремел металл. — Это имя не делает нас сильными. Оно делает нас слепыми. — Слепыми? — она усмехнулась, бросив на него взгляд через плечо. — Нет, Тиарен. Это ты закрыл глаза. На всё. На природу нашей крови, на нашу силу, на наш смысл. Я хотя бы принимаю то, кто мы есть. — Ты принимаешь смерть как дыхание, — отец подошёл ближе, тень его легла на пол, длинная, искривлённая, как от древнего демона. — Но дети… не должны расти на костях. Особенно он. Мама резко обернулась, глаза её вспыхнули. — Каин. Всё снова про Каина. — Она прошипела имя, как проклятие. — Он слаб. Он смотрит на людей, как на что-то большее, чем еду. Он не наш. Отец ответил не сразу. В голосе его не было уже ни гнева, ни грусти — только тяжёлое, неизбежное: — Именно потому он и должен выжить. Мама резко вскочила со стула. Платье, следуя за её движением, змеёй скользнуло по полу. Лицо её перекосилось от злости, брови сошлись, губы дрогнули. — Да от какой пользы его жизнь, если он — слабак?! — её голос был сдавлен, почти хриплый от ярости. Но прежде чем успела сделать ещё шаг — раздался резкий, звонкий звук. Как хлёст плоти о плоть. Мать качнулась назад. Я даже не сразу понял, что произошло. Отец ударил её. На её бледной щеке моментально проступило алое пятно, будто клеймо — не от злобы, а от отчаяния, накопленного за долгие годы. — Так если он не “наш”, если он для тебя слаб и ничтожен, — голос отца был ледяным, без капли раскаяния, — то зачем ты его рожала, Малинда? Она молчала, но в глазах у неё загорелось нечто опасное. Отец шагнул ближе, не отводя взгляда, будто вызывал на бой. — Или ты забыла, как сама мне твердила, что мы обязаны завести третьего? Что это нужно для “равновесия крови”, как ты это называла. Так какого чёрта ты сейчас жалуешься? Матушка прищурилась. В её лице застыло нечто хрупкое, трещащее, как фарфор на морозе. Она больше не выглядела как несокрушимая хищница — она выглядела разъярённой... матерью, потерявшей контроль. Но не над ситуацией. Над собой. — Потому что я надеялась, что в нём будет хоть капля нашей сути, — прошептала она, — а вместо этого получила... тебя. Я прижал ладонь к губам, сдерживая дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его гул отдавался эхом в коридоре. Это была не просто ссора — это была исповедь в форме бойни. И я был её немым центром. Мама стояла, не отрывая взгляда от отца. Щека её пылала, но она даже не прикоснулась к ней. Она не привыкла к боли — она её творила, но не чувствовала. А сейчас она чувствовала. Отец сжал кулаки. Его лицо оставалось каменным, но я знал: внутри него бушевал шторм. Не гнев. Скорее — усталость. Глубокая, вековая. Тоска, сжавшая его душу в кулак ещё до моего рождения. — Ты ошибаешься, — выдохнул он. — Он не “как я”. Он — лучше. Мать хотела что-то сказать, открыть рот, но вместо этого лишь усмехнулась — холодно, безумно, разочарованно. Затем медленно опустилась обратно на стул, отвернулась и взялась за расчёску. Всё, как будто ничего не произошло. Как будто это было просто очередное утро. Просто слова. Просто шрамы. Я отпрянул от двери, не в силах больше смотреть. Спина слиплась от холодного пота, а в голове бились слова: Он — лучше. Слабак. Наши дети. Выбор. Мне хотелось выть, закричать, сбежать, провалиться сквозь пол в иной мир, где нет крови, проклятой фамилии, и боли, передающейся по наследству. Но я просто стоял. Парализованный. Маленький мальчик среди теней чудовищ. Голова начала кружиться, и я не сразу понял, что теряю сознание. Всё плыло, искажалось, будто чёрная тень приподнялась от пола и мягко втянула меня в себя. Последнее, что я ощутил — холод каменного пола под пальцами, а затем... пустота.

***

Открыл глаза — и сразу понял: снова здесь. Та же спальня, тот же запах сухой крови, перебитый сладковатым ароматом материнских духов. Тот самый день. Моё одиннадцатилетие. Подарок от матушки оказался, как всегда, “особенным”. Каждую ночь, каждый чёртов раз, я просыпаюсь именно в этом воспоминании. Я не понимаю, почему. Это не был самый ужасный день в моей жизни. Не был самым кровавым. Не был самым страшным. Я видел вещи, которые не поддаются описанию. Видел, как мама с милой улыбкой на губах тыкала ножом в живот мертвого парня, наставляя меня, как вынимать органы, чтобы не повредить жёлчный пузырь. Видел, как она одним движением руки обрывала жизни — без колебаний. И был день, когда я впервые держал скальпель, когда она стояла за спиной, дыша в затылок и шепча: «Режь увереннее, ты же Де Моруар.» Или тот день... Когда родилась Лолита. Я не забуду, как мать, с лицом ангела и руками палача, подняла её, глядя на крошечное создание с презрением, и... уронила. Просто уронила, будто хотела услышать, как запищит. Проверить, не сломается ли. Лолита не издала ни звука. А мать тогда сказала: «Вот это — сила. Молча терпеть.» Почему не эти моменты преследуют меня? Почему снова и снова возвращаюсь именно к этому? К первому телу. К первой крови. К первому шагу в бездну. Может быть... потому что тогда я ещё мог выбрать. Тогда я дрожал. Тогда мне было страшно. Тогда я не был таким, как они. Сейчас — не уверен. Я точно не как они. Во мне всё ещё осталась грусть. Осталась жалость. К этим бедным людям, чьи крики до сих пор шепчут в моей голове. Я просто… Научился скрывать это. Прятать за маской безразличия. За глазами, в которых давно нет слёз. За губами, что давно не дрожат. Но каждый раз, когда я остаюсь один — я чувствую. Я живой. Проклят, но живой. Я провёл рукой по лицу, как будто пытался стереть остатки кошмара, но ощущение липкости на коже не уходило. Пот? Или мне снова кажется, что руки в крови? Надо двигаться. Шаг за шагом я поднялся с постели. Ноги дрожали, но я заставлял себя идти. Умыться. Одеться. Привести себя в порядок — всё должно быть идеально. Семья не терпит слабости. Особенно — за завтраком. Я выбрал чёрную рубашку, простую, с высокой стойкой, чтобы прикрыть шею — привычка с тех пор, как Дарси однажды сказала, что “уязвимость начинается с шеи”. Чёрные брюки. Волосы — зачёсаны назад. Отражение в зеркале смотрело на меня пустым взглядом. Словно другой мальчик. Словно тень. Я не знал, сколько прошло времени, прежде чем решился положить руку на дверную ручку. Холод металла быстро вернул в реальность. Вдох. Один. Два. Три. Я открыл дверь. Коридор был погружён в серый полумрак, только мягкий свет из окон первого этажа слегка подсвечивал резные перила лестницы. Дом был ещё тих. Но я знал — они уже там. В столовой. Уже завтракают. Уже улыбаются. Уже врут друг другу, как обычно. Я чувствовал, как сердце грохочет в груди, с каждой ступенью громче. Каждый шаг давался тяжело — как будто внизу не завтрак, а суд. Но я не мог остаться. Не мог прятаться. Не сегодня. Я дошёл до конца лестницы… И толкнул дверь в столовую. Все уже сидели за большим круглым столом. Отец — на своём привычном месте рядом с матерью, подчёркивая этим своё вечное, непоколебимое возвышение над семьёй. Лицо его было стеклянным, безжизненным и в то же время пугающе сосредоточенным. Даже спустя сотни лет моего существования, он остался таким, каким был всегда — идеальный символ холодного контроля. Матушка сидела рядом, нарезая стейк у себя в тарелке. Несмотря на то что мы питались душами людей, человеческую еду нам тоже приходилось есть — чтобы поддерживать уровень белка в организме, чтобы сохранять форму. Мы редко бывали на солнце, и тело начинало терять очертания, если не подпитывать его хотя бы этим. Она выглядела безупречно, как всегда — будто статуя смерти, решившая поиграть в семью. Беллинор сидел на своём обычном месте, ковыряя вилкой кусочек стейка. Он ни капли не изменился: всё такой же напыщенный, самовлюблённый, с лицом, будто он уже трижды спас этот мир, и ему надоело ждать благодарностей. Дарси, напротив, ела маленькими, точными кусочками. Её взгляд был рассеян, но не безучастен. Она осталась такой же, как и все — холодной, сдержанной, точной. Но со мной… с недавнего времени стала чуть мягче. Это грело, пусть и очень осторожно. Хотя бы кто-то в этой семье меня понимал. Лолита молча сидела на своём месте, просто ела. Она ни на кого не смотрела, ни на что не реагировала. Полностью ушла в себя. Данн — младший брат — пытался подражать её безразличию, но у него это не получалось. Его спина была выпрямлена, плечи напряжены, а вилка в руке будто в любой момент могла треснуть от сжатия. — Каин опоздал на две секунды, матушка, — произнесла Дарси безэмоционально, скользнув взглядом сначала по мне, затем — по матери. Мать даже не подняла головы. Только кивнула — едва заметно. И продолжила разбираться с едой, как будто мой промах был настолько ничтожен, что не стоил слов. Я сел, не говоря ни слова. В этой семье любое слово могло стать поводом. Лучше быть тенью — незаметной, но наблюдающей. Беллинор лениво бросил мне через стол свой полупрозрачный, усталый взгляд. — Неужели сон принца затянулся? — протянул он с фальшивой улыбкой, в которой читалось и раздражение, и пренебрежение. Я промолчал. Зачем отвечать тому, кто говорит только ради того, чтобы слышать себя? Дарси бросила на него короткий взгляд, будто хотела что-то сказать, но передумала. Мелочь, но я заметил. Лолита не шелохнулась. А Данн… напрягся ещё больше. Отец положил нож и вилку, аккуратно сложив салфетку. — Сегодня ночью намечается охота, — произнёс он, не поднимая глаз. — Участвуют все, кроме младших. Сердце сжалось. — Каин, — продолжил он, — ты поведёшь. Все взгляды разом впились в меня, как лезвия. — Посмотрим, чему тебя научила твоя "наблюдательность". Я замер. Почти не дыша. Почти не чувствуя себя. Дарси слегка склонила голову вбок и смотрела на меня. Почти с интересом. Матушка… Она только улыбнулась. Тонко. Осторожно. Как змея, смакуя яд. — Почему я? — мой голос едва не дрогнул, но я сумел сдержаться. Лишь лёгкое сжатие в горле выдало волнение, которое я прятал за безразличным лицом. — А что, боишься, что облажаешься? — Беллинор тут же вскинул голову, ухмыльнувшись так, будто сам был тем "охотником", у которого добыча уже в зубах. Его улыбка — кривой оскал зависти, тщеславия и вечного соревнования. Мне стало тошно от одного только его взгляда. Я сжал вилку сильнее — так, что суставы побелели, — и на миг допустил мысль, как было бы приятно воткнуть её прямо в его самодовольное лицо. Но прежде чем я сказал хоть слово, вмешался отец. — В отличие от тебя, Беллинор, Каин не облажается, — сказал он спокойно, но так твёрдо, что в комнате на мгновение стало холоднее. Слова прозвучали как приговор. Без эмоций, без пафоса — просто факт, железный и обязывающий. Беллинор осёкся. Его глаза прищурились, уголки губ дрогнули, но он промолчал. Угроза в голосе отца была невидимой, но ощущалась кожей. Я краем глаза взглянул на отца. Он не смотрел на меня, не подмигивал, не делал жестов — ничего. Просто сидел, вернувшись к своей тарелке. Но это было заступничество. Словно он чувствовал, как близко я был к грани, и вытянул меня обратно. Мать бы так не сделала. Она вообще не подняла глаз. Её это не интересовало. Я был лишь инструментом в её игре, не человеком. Дарси, наоборот, чуть наклонилась ко мне, будто незаметно, и шепнула: — Ты справишься. Это было почти не слышно, но я уловил. И почему-то это было важнее всего остального. Я кивнул, больше себе, чем им, и медленно начал есть, позволяя себе выдохнуть. Сегодня — моя охота. И я покажу, что даже в этом доме, полном чудовищ, я ещё держу себя в руках.