и вороны воспели
9 апреля 2025 г., 22:38
***
— Отчего же плакать журавлю? — Он чувствует свою смерть, дитя мое. Это походит на исповедь. Раскаявшись, журавль встречался низменностью совершенного греха с самóй погибелью. Его не прощали, — будь тому вовек Господне судейство, — однако назидали в укор бесовскому учению. Ведь во всепрощении, как повелось, крылись поощрение да снисхождение к проискам Иудова носа, — смех, смех и смех. Всепрощать, или же вседозволять (со слов великомученицы минувшего в обороте Земли века) разрешено было умерщвленного: ненастьем, старостью иль праведносложной дланью. Прощенной же пред Божьим ликом нечисти Собор и вовсе не знавал. Какое бы им право! Жертвы в муках и муки в жертвах — к чести пригвожденное бесчестие. — Сдается мне, он не жаждет спасения. Лихоимец, мальчик мой. Не роняй над дурным пером сожалений. Хонджун промазал меж каменных плит и масляным взглядом угодил к исчерненному углем, плешивым коротким пухом и грязью лицу, — белоснежное керамическое изваяние не шелохнулось. Сухожарое Солнце припекало его захудалые плечи; в ямку живота без стыда и совести стекалось преломленной лужицей. В остальном он лоснился еще не опавшим опереньем, чуть полинявшим к летнему мареву: воронье одеяние укрывало широкую грудную клетку, изможденные конечности, растянутые бедра и, конечно же, спину. Два распахнутых острых крыла чуть отблескивали присохшей кровью в обеденный час; их перья безобразно торчали по сторонам и против них же. Подхваченная пустынным режущим ветром стрела рухнула к Хонджуновым босым ступням и вдруг затерялась меж неаккуратных мозолистых пальцев. По очину Хонджун приметил комковатую уродливую сыпь и понял: перо выдирали из злости. Преклонив к груди гребень носа, подчеркнутого нелепым кровоподтеком, Сонхва не издавал и шороха. Прошелестели за спиной постепенно отдалившиеся шаги, просвистели меж собой полы рясы. Хонджун воровато огляделся, — приземистый силуэт Святого Отца утонул в зелени-ряби рассаженного по аллее кустарника и в каменных выступах перекошенной арки. Укрывшись от солнечного истязания ладонью, Хонджун махнул через невысокую каменную оградку и, не рассчитав, лбом приткнулся к подбородку Сонхва. Голова того накренилась ниже. — Ты ведь бессмертен, — утвердил Хонджун. Приподнявшись на кончики пальцев, он раздосадованно притерся макушкой в пуховой изгиб чужой шеи. — Но они верят лишь в Господа. Скажи, Сонхва? Одной только близостью Хонджун уловил урчание, изданное птичьим горлом. Усталые раскосые глаза, слипшиеся от соли и забившегося в них песка, нетрезво глядели в ответ. — Полно тебе, праведник. — Ты единственный, с кем я здесь могу обменяться словом. Болит? — Разве что за твое отступничество. Какой от тебя Богу прок? — Богу нужно раздумать над своей рьяной справедливостью. К тому же, мир оттого не рухнет. А если и рухнет, — думалось Хонджуну, — под крылом Сонхва он сыщет милости. Гладкие металлические шляпки, загнанные по плоть и кость, обросли корками и поржавели. В широко распахнутых ладонях их было две, в изогнутых ребристых ступнях с крючковатыми когтями — все четыре. Только Христа линчевали с бóльшим милосердием. Сонхва теперь — беззубый горельеф продрогшего со временем креста. Прикованная к неродному ипостась богоугодства, где непохожесть — грех, и непохожесть — презрение. Натянутый на страх довод; распятый в жареве полуденного застоя птенец. Хонджуну его жалко до одури, — при всей прирожденной набожности, при всем религиозном пристрастии, при всем своем обожании к приалтарному сладко-тягучему душку. — Я ведь бессмертен, — повторял за ним Сонхва. Обездвиженный, задушенный, немой. "Ты же ведь всех пережил" По приданию притворство даровало спасение: заблудшим ли, загубленным иль хворым. Обернешься в ворох лжи — и в затылок глазами, расшитыми в поднебесный витраж. — Раз бессмертный, значит, — сквозь стиснутые зубы затрещал Хонджун. — Значит, переживешь Второе Пришествие. По ороговевшим царапинам мертвенно-бледного лица напротив скворчали густые темные слезы. Их капли вязко огибали уголки черт, проваливались во впалые щеки и обезвоженные сколы, а к подбородку обращались мутными ониксами — и в ноги сбивались кучками. Хонджун потоптался на месте, — под языком зачвокало. Хрип вырвался из его гортани, а с губ Сонхва — не иначе как осознанием — хлынул смоляным ручьем. Под подбородком скосило. Расстегнулись стежки, разошлись по швам каждая из правд: Бессмертен тот, кто не жил. Нечист тот, кто грешен. Хил неверущ, неугоден отступник. Подступившись ближе, Хонджун вытянулся. Сонхва весь оперился, взъерошился, до губ распух, — и правда. Мертвый. Скулой к плечу, ртом — к посланнику Божьему. Грубый, иссохший; растекались не слезы — сами глаза. Конца света не дождавшийся. Полюбленный да Творцом преданный. 19.01.2024
