тремоло

      

***

      — Смогу увидеть ваше удостоверение личности?       Хонджун запустил ладонь в нагрудный джинсовый карман — слева опять пусто.       — Знаете парня у пятого? — рассмеялся он, отодвинув жестянку обратно к смутившемуся кассиру. — Вот они, мои документы. Классно, да?       — Глупости.       Пот цветастой этикетки, примеченной Хонджуном в холодильном ряду, собрался на столешнице истлевшей кляксой. По форме она — раздавленный пяткой окурок, по сути — всего лишь неудача.       — Не знаете вы его, — отмахнувшись, просвистел Хонджун. — Вот и не знайте. Я вам сам расскажу.       Вечерами небо разгоралось в выпавшую из-под усталости палитру. Взрывалось, окаймленное густыми тучками; тянулось от угла к углу тем, что всегда звалось закатом. На своем закате Хонджун повстречал Сонхва, — обугленные носы сапог, взъерошенные клочья жестких волос, угольные мешки и дряхлые руки. Повстречав Сонхва, Хонджун приучился звать закат рассветом.       Короткие ночи, длинные усы трамвая.       На пятом повороте Сонхва, разложив надвое заштукованный гитарный чехол, перебирал аккорды найденным под бетоном треугольником. Красивый Сонхва, раненый Сонхва.       Исколоченный ливнями и безответными гудками. Маяки он, по признанию, видал лишь во сне. Его вечно штормило от соли с борта граненного стакана. Мачты, кажется, рвало в пять утра.       К семи он всегда писал громко и осмысленно — о любви, досаде и страхе. Осознанно, почти что трезво.       — Снова не выходит? — присутствие Хонджуна отзвенело тремя заржавевшими монетками. Парой купюр прошелестело за угол. — Никак не складывается?       — Швы болят, — не съюлил Сонхва. Вчера он штопал ребра, сегодня дырявил колени. — Зря я это. Ничего путного не выйдет.       — Ты сам по себе путный, — меж прозябших корявых пальцев Сонхва в расфокусе сопливил и распутывал собой же затянутое. — Так я считаю.       — Вот именно, что я сам по себе. Не ходи ко мне, только голову морочишь.       Сказки.       — Дай, я попробую.       Неясно — расстройство на зуб, шрамы на степень, руки на упертость.       — Гитару мне отдай, радость. Редкость, я бы сказал, но то — безграмотность. Ну, отдашь?       Поразмыслив с минуту, Сонхва фыркнул. Утер разлившийся нос, разбередил по костям гнусавыми отказами. И сдался, пыхтя.       — Разве ж ты умеешь? — усомнился он, загребая гриф поближе к плечу.       — Отдай, счастье. Отдай. Все я умею.       Как далеко раскинулось это «все»?       Туда, где за городом прел туман; до зари и ближе к вечноживущему. Заканчивалось там, где слезала с водостока кожа. Ожогами; теряя близость и связь.       В коммунальной духоте обшарпанной ванной, где желтым по белому — потоп, рыжим по кафелю — бедность.       Но здесь, на обрыве поребрика и гнилой мостовой — цвело в готовности присвоить право на душу. Тонкую, обмякшую в сиропе и талой доброте. Хонджун с себя ее сдирал, понадеявшись, что стремление окупит черствость. Крепкую-крепкую броню.       Крепкую-крепкую завязь на дне минувших дней.       Маршрут отменили вчера, а идти — три квартала. Он не передумал, даже когда первый снег засыпал и затерся по хрящам.       — Мерзло ведь. Пойдешь ко мне? Я чаю запарю, крепкого и горького.       — Не издевайся, — разулыбался Сонхва. — Знаешь же, душа у меня тонкая.       — Глупая она. Все в тебе есть, да душа — безнадега. Я тебя не оставлю, слышишь?       — Слышу.       Услышав, Сонхва обмяк. Не так, как по весне грунтовые вязкие простыни, — обмяк доверительно, позволив вышивать на ребрах выставки и вытянутые с глубин гобелены. Стало быть, устал. Бежать, прятаться. Молчать.       — Знаю я его, — хмыкнув, разжалобился кассир. — Знаю и понять не могу, почем себя так не любить.       Запрятав нос в жаркие складки шарфа, Сонхва приподнял радужки-кружева на человека. Просиял неверяще, захлебнулся кричаще-обнадеженно. Счастье, радость и скорбь. Его дано знать по серым морщинистым встречам у щербатого фасада.       Хонджун позавидовал.       В семь утра Сонхва не писал. Сонхва дремал в шерсти состарившегося кота, выцеловывая плеши носом и музыкой — вдоль мурашек-чешуек неродного присутствия. Страшно ему было, наверное, тянуть по пружинам кости и вдыхать плесневелую честность.       Его бы спасти. Так, чтобы навечно. Так, чтобы без сомнений.       Но Хонджун сбросил звонкую мелочь в эмалированную чашку. Не подачка — только искренность.       Сонхва гораздо хуже кота. Он уйдет, даже привыкнув. За собой растянет объятие в вечер и акварельные сны — полюбит и замолкнет. Поблагодарит и снова запьет.       Завтра окажется на пятом. Блеснет розовыми от холода щеками, раскидает по карманам жалость. Проследит по рельсам и увяжется следом — парой поцелуев откупится от заботы.       Не поблагодарив, укроет себя в метели.       А под ногами забагровеют наивные мечты. По весне зажурчит утаенная ото всех песня.       С рук Хонджуна, правда. Когда в молочных ландышах разыграется апрель. 01.09.2023