★★★
10 апреля 2025 г., 02:03
Примечания:
Вдохновением послужила песня Cosmic Love — Florence + The Machine. Название — строчка оттуда же.
ПБ открыта! Писалось ночью, поэтому ошибки естественны.
Ю Санга всегда приходила с ароматом сандала и букетом нежнейших цветов, чьи бутоны акварельными пятнами лежали в её столь же нежных руках.
Воплощение грациозности и доброты с порога превносило в палату весенную свежесть, моментально перекрывающую приевшийся запах медикаментов. Даже писки кардиометра заглушались под весом её приятного голоса, сквозящим бархатом и лаской. Ю Санга улыбалась ему, садилась рядом и гладила по ладони невесомым прикосновением, а Ким Докча всегда улыбался в ответ, счастливый каждым нередким присутствием. Её часы сопровождались непринуждённой болтовнёй, ненавязчивой поддержкой в затравшний день и рассказами о компании, успевших изрядно поднакопиться за прошедшие года, в которых он отсутствовал. Иногда, промелькающие в такие моменты мысли слишком явно проступали на его лице или взгляде - она замечала, - и тогда её ладонь чуть сильнее сжимала его с воткнутой в вену капельницей, а улыбка на розовых губах становилась заметно печальнее, стягиваясь в тонкую линию c проступившей на щеке ямочкой.
Всегда знавшая, когда стоит остаться, а когда уйти - лучший вариант, часы её присутствия оставались неравномерными, пролегающими между десятком минут и несколькими часами.
Ю Санга никогда не уходила замеченной.
Он мог отвлечься на окно, повернутся назад, и уже её не найти, но букет нежных цветов, аккуратно поставленных в хрустальной вазе на тумбочке, сохранял частицы весенней свежести, привнесённых в палату извне, от чего складывалось ощущения, что та никогда и не уходила - до нового прихода и нового букета цветов.
Как то она спросила: "Ты действительно не замечаешь?" - вопрос без тени укора или упрека, скорее искреннего любопытсва и скрытого беспокойства. Может, она всегда сообщала о своём уходе, прощалась, даже приобнимала напоследок, но он не помнит. Воспоминания надвигались волнами - могли захлестнуть с головой, а мгновением позже отступить, оставив после себя ощущения липкого холода, обдуваемого ветром.
Из-за подобных наплывов его мозг не мог функционировать должным образом. Все чаще он проваливался в омут забытья и неопределённости, выныривая полностью дизорентированный и напуганный, только что бы спустя время вновь провалиться туда на неопределённых срок, оставляя в пустоте частицу крошащегося рассудка. Ким Докча чувствовал неподдельный страх в промежутках ясности ума, боясь вновь упать в забытье и в конечном итоге затеряться окончательно, о чём честно поделился с Ю Санга, по счастливой случайности попавшей в промежуток его здравомыслия.
Она всегда улыбалась - улыбка могла меняться от искреннего счастья и морщин в уголках глаз до слабой и меланхоличной, едва заметной, но тогда её губы на мгновение потеряли привычную форму, вытянувшись в линию настолько прямую, что в пору свериться линейкой и не найти ни градуса отклонения. Всего мгновение. Потом прошлась по ним кончиком языка, слегка смочив, и вновь улыбнулась - по новому, так, как он ещё не нашёл, как охарактеризовать точно, но наиболее приблежённым словом привел — маета. Разум Ким Докча онемел в паническом ужасе, когда пришло понимание, что это состояние вызвано им, а Ю Санга впервые не заметила чужую перемену. Как и он не заметил сказанного ею: "Оно обязательно пройдёт, потерпи немного." - слова, не дошедшие до адресата, упали на плиточный пол палаты.
Ю Санга продолжала исчезать и появляться.
***
В памяти мелькнул чёрный силуэт.***
В другие дни приходили дети - тоже с разной периодичностью. Палата всегда наполнялась громкими спорами, возгласами, шумом и заливистым смехом, будто никогда не знала ни тишины, ни покоя. Они раcсаживались: кто с ногами на кровать, кто на пол, кто на скрипнувший подоконник – всегда поближе к нему, – и занимались вещами, настолько близкие к обыденным, что Ким Докча никогда не хватало сил их усмирить из-за своей сердобольности. Он слишком тосковал по домашней рутине, которой всю жизнь не испытывал, и просто бессильно мотал головой на разгельдяев, которые, судя по настенным часам, бесстыдно прогуливали уроки, желая поскорее помаяться у него в палате. Правды ради, они не только шумели и разводили хаос в очередной настолькой игре, но и могли сидеть смирно, хмурясь и корпя над тетрадками так, словно те были противным на условия сценарием, а не домашней работой. Что, в целом, от правды недалеко. Ли Джиё поступила в университет и так, как младшие, не страдала, но ноутбук все чаще скрипел под её пальцами и изо рта выходила нелицеприятная ругань, когда её все таки вынуждали поработать над серьезным эссе. Ким Докча, в силу затуманенного рассудка и провалов в памяти, никогда им с учёбой не помогал, но искренне пытался отвечать на редкие вопросы, даже если ответ в итоге окажется совершенно бесполезен, а когда тот в самом деле оказывался бестолковым, дети наоборот подбадривали его и говорили, что, напрягая память, он быстрее придёт в себя. От поддержки становилось чуть легче. Дети начали всё чаще задавать вопросы, а Ким Докча всё чаще силился дать полезный ответ.***
Джун Хивон и Ли Хёнсон приходили реже всего, нагруженные обязанностями и хлопотами. Ким Докча никогда их не винил, даже под предлогом смерти не станет, но те всегда переступали порог палаты исключительно с чувством вины на буксире, проступающей на их лицах извиняющимися улыбками. Их цветы не источали нежность, как принесённые Ю Санга и редкие обрубки полевых у детей(с прилюбившимися им ромашками), а пахли ядрёно, фейерверком цветового круга, взрываясь в упаковачной бумаге с дорогим ценником. Не слишком пышные, но с величественной строгостью, они сильно контрастировали с хрустальной, даже на вид хрупкой вазой, композицией. Ким Докча не художник, что бы оценить все тонкости пятен на своей тумбочке, но даже такие, не сочетающиеся друг с другом букеты, он находит привлекательными. Что угодно будет выглядеть ярким взрывом красок в белых простынях палаты и бледных стенах. В особо плохие дни, когда он приближался к опасной границе полных апатии и забытья, а рядом никого не было, разноцветные кляксы оставались единственным, за что он мог зацепиться взглядом в стремительном падении прямиков в зиющую пустоту. Последний спасательный рубеж на случай, когда других способов вернуться не будет. У Ким Докча закрадывались подозрения, что обилие красок в его палате далеко не случайное стечение обстоятельств. Будь то принесённые кем то пуфики в углу, вырвеглазные плакаты Ли Гильёна и рисунки Биё на стенах, ковёр и коробки с настольными играми, связанный Шин Юсон плед с орнаментом цветов и яркие подушки, пополняющиеся букеты и бесконечные открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления. Вряд ли всё это совпадало с критериями больницы, но Ли Сольхва ни разу не высказывала недовольства, а подозрения Ким Докча только усиливались. В конце концов, компания действительно знала.***
Его палата редко оставалась пустой, даже ночью. Приходили, казалось, все. Помимо уже перечисленных, Ким Докча точно помнил смутные очертания Гон Пильду, Ли Соккен, Джан Хаёнг и даже группу созвездий – забавную фигурку на подоконнике определённо оставила Уриэль. Приходил ещё кто то, но он никак не мог вспомнить. В общей сумме людей набиралось настолько много, что его мозг просто не справлялся с поступающей информацией, не запоминая даже голоса, не то что имена и лица. Но были двое, которых он помнил отчётливо – они почти никогда не покидали палату. — О чем ты опять думаешь, кальмар? — Хан Суён подняла на него глаза, оторвавшись от экрана ноутбука. С очками на носу, скрестив ноги, она сидела на том самом пуфике в углу помещения уже третий час. Ким Докча потребовалась минута на осознание, что он не один в палате, и примерно столько же, что бы вяло повернуть голову и сфокусировать на ней зрение. Хан Суён терпеливо ждала, продолжая спокойно смотреть прямо в глаза. Сегодня один из дней "ясности ума", что означало – уже завтра он снова будет на грани. За окном проступали первые признаки заката, окрашивающие ещё голубое небо разливом розового с сиреневым – знамение скорого завершения дня. Одна лишь эта мысль вгоняла его в неопредолимую тоску. — О том, что завтра снова не смогу думать. — Голос хриплый и сухой от неиспользования ощущался чуждо. Хан Суён фыркнула, но в издаваемом ей звуке не было ни капли веселья. — Думать о том, что не сможешь думать? Серьёзно? — она закрыла ноутбук, но не отложила, — Даже придайся ты очередному пессимизму, я бы поняла лучше. Ему требовались целые секунды перед каждой фразой, поскольку мозг соображал невероятно туго. Холодок от того, что он начинает привыкать, пробежался по позвонку мерзковатой змеёй, вгоняя в пот. — Я просто... Не хочу отсчитывать время до момента, когда снова стану овощем, — его вздох прозвучал судорожно, — Это невероятно огорчает. С лица девушки мигом слетели любые эмоции, сделав его равнодушного и слегка надменного вида. Но Ким Докча видел в каждой такой перемене горящие глаза, устремлённые на него и означающие приблежение очередной лекции. Привычки, выработанные на должности профессора в университете очень ей помогали. — Прекрати, — сказала строго, от чего он действительно почувствовал себя провинившимся студентом, — Ты провел больше пятидесяти тысяч лет запертый посреди космоса в чёртовом метро. Что такое месяц, по сравнению с этими годами? Или ты думал, что проснёшься и как не бывало заживёшь своей жизнью, а? — Хан Суён говорила нарочито ровно, но Ким Докча слышал сдерживаемое гневное шипение и отвёл взгляд, — Понадобиться минимум год, что бы ты окончательно смог перестроиться – в лучшем случае, а в худшем это может никогда не случиться. Твоя дезориентация единственная проблема, с которой справится в состоянии только время. Он знает. Хан Суён говорила ровно то, о чём он в курсе и так, но отказывается воспринимать в должной мере. Чудо, что их план сработал и у них в самом деле получилось его вернуть, но последствия всей затеи оказались столь же очевидны, насколько и неизбежны. Истории, собранные из мельчайших осколков, почти пыли, никак не могли срастись и буквально трещали по швам при каждом, даже самом маломальском движении, от чего Ким Докча был не в состояние не то что с кровати встать - руку поднять. А если бы он помнил каждый день из всех пятидесяти тысяч лет - рехнулся бы в самом начале, не дожив и до тысячи. Поэтому память такая урывчатая - он просто привык запоминать именно так. Тогда, в вагоне метро, это был единственный способ сохранить рассудок, ибо разговоров с Четвёртой Стеной для его поддержания стало чрезвычайно нехватать. Сейчас же, вновь оказавшись на Земле, его мозг продолжает использовать способы, какими выживал взаперти, не осознавая их бессмысленность в настоящем. Подобный дефект действительно проходит исключительно со временем. Прогулки на свежем воздухе могли бы ускорить процесс, но трещины историй в его теле сквозили до сих пор – он почти физически ощущал исходящий от них холод, – и не мог двигаться. Всё это ему прекрасно известно, но от страха никак не избавляло. Ким Докча страшно, невероятно страшно, что в таком состоянии он останется навсегда, что не сможет вернуться к прошлой жизни, навечно оставшись запертым – не телом, а разумом, – в ловушке метро, космоса, проскальзывающих в окнах звёзд и дребезжания колёс об мнимые рельсы, в ловушке таинственного места без конечного пункта назначения. Целая вечность – невероятно долго, не так ли? Если он закроет глаза, то даже сейчас услышит постукивание колёс и ощутит покачивание, с каким поезд перемахивает с рельсы на рельсу. Чувствует каждую ночь, в беспокойном сне и обыкновенной тишине палаты. Шума детей стало катастрофически не хватать. Если он... — Ким Докча. — Позвала Хан Суён и он медленно вернул к ней взгляд. В какой то момент она встала с пуфика и переместилась на стул у изголовья кровати. Когда только успела? — Ты думаешь слишком громко, прекрати. Её лицо сейчас находилось намного ближе. Он опять не заметил, когда начал смотреть на неё с размытым ободком на периферии зрения. Под веками начало припекать. — Что если... — Начал он с предыханием и судорогой в голосе, — Что если...Этого не случится?...Если я никогда не смогу оправиться? Когда Хан Суён вдруг вздрогнула и резко переменилась в лице, широко округлив глаза, он понял, что плачет. Перейдя на шёпот, последние слова прозвучали последней мольбой: — ...Суён, что тогда? Он, наверное, выглядит сейчас невероятно жалко. Без Четвёртой Стены время, при всей иронии, как будто откатилось назад, снова сделав его плаксивым пятнадцатилетним подростком, не способным сдержать эмоции и демонстрирующим их при любом удобном и нет случае. Неизбежное накопление стресса не способствовало сдержанности. В груди всё сжалось от попытки восстановить дыхание. Ким Докча действительно много плакал в последнее время, тем более не в первый раз перед Хан Суён, но та так и не научилась справляться с чужими слезами, из раза в раз реагируя как в первый. Хоть что-то не меняется. От его влажного смешка она вздрогнула ещё раз, наконец отойдя от ступора и засуетившись. — Эй, эй, ты чего... — обхватила его ладонь двумя своими и едва сжала. Игла капельницы вызывала зуд, но Докча его проигнорировал. — Не плачь, ну. Он закрыл глаза и глубоко задышал, силясь справится с настигшей его бурей. Глаза невероятно пекло, щёки тянуло под дорожкой слёз, а горло першило. Дыхательная практика не помогола в должной мере и с каждой секундой он чувствовал себя всё более жалким. Компания каждый раз, как неразумному дитя, объясняла ему, что он имеет полное право плакать и не сдерживаться, но Ким Докча не переставал чувствовать стыд за каждый свой срыв. Чья то рука невесомо коснулась его лица, аккуратно стирая слёзы пальцами, практически не касаясь кожи — боясь навредить тем многочисленным фрагментам, которые едва-едва начали срастаться. Открыв глаза, он увидел всю ту же Хан Суён, теперь без напускной строгости, а с искренним беспокойством. Под её глубоким взглядом и неловкими прикосновениями кончики его ушей стыдливо запылали, но вновь отвести взгляд у него не вышло, поскольку она заговорила. — Ты спросил: "Что тогда?" — хрипота в голосе очень походила на его и ей пришлось прокашлиться, чтобы её убрать, — Тогда мы до конца жизни будем приходить к тебе в палату и бесить своим присутствием, нерадивый ты кальмар. Ким Докча нервно усмехнулся и, в этот раз, смешок придал Хан Суён уверенности. Кривая ухмылка появилась на губах, выдав очередной дешёвый сарказм. — О да, чего ты смеёшься? Я определенно буду каждый чёртов день приходить к тебе и делать все, что тебя раздражает. Даже не думай, что сможешь от меня избавиться, — он усмехнулся ещё раз, а она самодовльно вздёрнула нос, — "Не сможешь оправиться"? Ну, тогда у нас с тобой целая жизнь, что бы придумать тебе как можно больше отвратительных прозвищ. Джунхек определенно поддержит. Ким Докча засмеялся – хрипло, нервозно, и слегка задыхаясь, издаваемыми звуками больше напоминая свисты утопающего, чем нормальный смех, но улыбка на лице Хан Суён была как никогда искренней – она не шутила, даже не думала, а ему стало от этого невероятно легко.***
Вопреки опасениям, через восемь долгих месяцев его состояние значительно улучшилось. Тёплый сентябрь ощущался вторым августом, но северные ветра изрядно портили впечатление, не смотря на улыбчивое солнце и сухую погоду. Крона деревьев приятно шелестела над головой – отлично от звуков, издаваемых в метро. Здесь листья шуршали наперебой, но не набатом, а единым строем, не останавливаясь даже на кроткие перерывы между порывами ветра. Ким Докча поднял лицо ему навстречу и сразу же почувствовал, как сдувает чёлку. Прикрыл веки, вслушиваясь в издаваемые природой звуки, услышал далекое пение соловья, хлопанье чьих то крыльев, журчание тонкого ручейка справа снизу и стрекот цикад. Одинокий лист плавно приземлился ему на макушку, не вызвав ни капли раздражения. Как гладь озера, его окружило спокойствие. Умиротворение разлилось по венам сладким мёдом, вызывая щекотку в груди от поднявшегося воодушевления. От легкости во всём теле конечности казались невесомыми, чем то совершенно ненужным. Хотелось поддаться искушению, полностью погрузиться в естество царящего мира, забыться, скрыться ото всех хлопот и на то время, что он находится под кроной деревьев, просто наслаждаться возможностью дышать. Запах мокрой почвы и трав проникал в легкие сладостным дурманом, действуя не хуже любого алкоголя. Слетевший с губ вздох не мог передать весь испытываемый им покой, но он наделяся, что человек рядом поймёт. Ю Джунхек остановил инвалидную коляску у края дороги, а сам сел на скамейку рядом, скрестив ноги. Его рука одним плавным движением сняла с макушки упавший лист, лишь слегка коснувших чужих волос в явном нежелании прерывать чужой покой. Ким Докча не смог сдержать мягкой улыбки и заговорил, вполголоса, всё так же не открывая глаз. — Как ты, оказывается, бываешь нежен. На очевидный подкол Ю Джунхек только прикрыл веки и скрестил на груди руки. По скрипнувшей скамейке Ким Докча понял, что тот откинулся на спинку. — Говори больше. — От невозмутимости в его тоне другой только шире улыбнулся, почти виновато – только на вид, ибо приоткрывшиеся на мгновение в его сторону глаза выдали веселье с потрохами. — Туше. — Ким Докча было слишком лениво на пригретом солнцем месте, чтобы продолжать очевидно шутливый спор, а Джунхёк ничего не ответил, утвердивший решение помолчать на воздухе наилучше принятым. Историям в его теле очень далеко до полного соединения, но он мог спокойно сидеть и, пусть тяжело и неуклюже, но двигать руками. Он все ещё оставался невероятно хрупким, хуже, чем фарфоровым, и буквально ломался от любого неосторожного прикосновения, расходясь трещинами и теряя фрагменты. Из-за этого капельница с рассказами была воткнута ему в руку примерно всё время, неприятно зудя и покалывая. Лишь изредка и под строгим наблюдением её разрешалось вынуть, предварительно удостоверившись, что на крайний случай имеется возможность незамедлительно достать пакет с историями. Ю Джунхёк как раз подходил под категорию "строгого наблюдения" и Ли Сольхва разрешила не только вынуть капельницу, но и отпустить на прогулку в сад на территории больницы. Вызывает шок, когда вы в полной мере осознаёте невероятность случившегося. Ким Докча дал два варианта объяснения: либо Ю Джунхёк кровью и потом заслужил чужое доверие, либо Ким Докча просто надоел своему лечащему врачу, Ли Сольхве, если конкретнее, и та пожелала от него избавиться. Во второе он верил больше. Докча лениво приоткрыл веки и скосил взгляд на профиль Джунхёка. Скульпутрный нос, линия бровей, подбородок, губы – всё это он уже видел бесчисленное количество раз с совершенно разными выражениями на лице, а от некоторых особенных хмельная улыбка растягивалась сама собой. В последнее время, когда память начала урывками возвращаться, а периоды дезориентации пусть не исчезли, но сократились в количестве – с плеч будто разом скинули огромный груз, о существовании которого он даже не подозревал, а над головой перестал висеть домоклов меч, угрожая опуститься и прирезать шею. Хандра душила его долгое время, действуя на нервы всей компании, но отпустила, стоило лишь заметить взаправду состоявшийся прогресс. От осознания, что, пусть медленно, но он шёл на поправку, выздоровление только ускорилось. На его несмелое предположение Ли Сольхва ответила: "Положительные эмоции действуют не только на разум, но и на тело. Стоило обрести надежду, как дела сразу стали идти лучше." Ему ещё очень далеко до слабого подобия полного выздоровления, но он в самом деле чувствовал себя намного лучше, и ликование компании на каждое его маленькое свершение действовало лучше любого лекарства. В какой то момент он действительно начал радоваться тому, что ещё продолжает дышать. Но сейчас его интересовало не это всё. Вещи, привлекшие внимание в настоящую секунду, находились прямо перед ним. Джунхёк безбожно красив, всегда был и остаётся, но... Он солжёт, если скажет, что его ничего в нём не напрягает. Ю Санга та, кто рассказала ему большую часть пропущеных событий. Путешествие Джунхёка в космос – одно из таких. Начиная с разоблачения аватара, заканчивая решением написать роман и последующими событиями. Долгие года, проведённые Джунхёком в одиночестве космоса, неизбежно напоминали об его собственных и понимание, на что именно Джунхёк пошёл ради него, стягивало в муках ослабшее из-за раздробленности сердце. А бесчисленные регрессии, первопричинами которых он стал? Все те года мучений и агоний? В самом ли деле ему можно молчать об этом? Ким Докча никак не мог привыкнуть к седине на чужих висках, редким побелевшим волоскам в чёрной шевелюре, тонким морщинках в уголках глаз и бледным шрамам, некоторые из которых даже не помнит, потому что появились после него – из-за него. Все они. Прошло долгих восемь месяцев, Джунхёк был рядом все эти восемь месяцев, но он всё никак не мог принять внешние изменения как должное, нечто само собой разумеющееся. Не мог забыть и отпустить так просто, "Двигаться дальше" - голосом Джун Хивон. Вина грызла изнутри с особой регулярностью, уже проев немалую дыру. Удивительно, как ещё не сквозную. Когда глаза угрожающе заволокло недоброй дымкой нежелательных эмоций, его окликнули. — Ким Докча. — Он проморгался, сбрасывая наваждение, и вдруг ощутил странное дежавю. Попытка улыбнуться успехом не увенчалась. — Что такое? Ю Джунхёк не ответил, продолжая безмолвно смотреть томным и тяжёлым взглядом, от которого становилось душно, все в той же неизменившейся ни на дюйм позе, но с повёрнутым в его сторону лицом. Смотрел так, словно видел его насквозь, и Ким Докча искренне верит, что так и есть. В горле резко пересохло и он попытался сглотнуть, дабы избавиться от сухости, но опять с треском провалился. Потемневшие в глубине болота глаза казались почти чёрными, пресекающими любые попытки отвести взгляд и отвернуться. Докча поражённо смотрел в ответ. — Ты слишком громко думаешь. —Растянул почти по слогам, негромко, но так, чтоб точно дошёл смысл каждого слова. Ким Докча усмехнулся на эту не первую попытку вбить ему данное познание. — Что-то слишком часто такое слышу. Ю Джунхёк шутки явно не оценил, как и не оценивал примерно всегда, стоило Докче попробовать отшутиться от неприятной ему темы или проблемы. Он вдруг встал, мигом возвысившись над беззащитно сидящим в инвалидной коляске человеком на целый метр, а через долгое мгновение, нарочито медленно, наклонился, уперевшись в рукой в один из подлокотников, лицом теперь находясь всего в нескольких дюймах от лица Ким Докча. Коляска начала жалобно отьезжать под весом рослого мужчины, но Джунхёк грубо пригвоздил её к месту, наступив на подножку, а коленом ткнувшись меж ног Докчи. Тот сглотнул, коротко облизав бесстыдно пересохшие губы, и никак не мог отвести взгляд от бездновских дыр напротив, смотрящих с жадностью и тщетно скрываемом беспокойством. Опять. — Какие мысли тебя тревожат? — Не лучшая фраза, когда ты буквально нависаешь над собеседником, но Ким Докча горько подумал, что этот извращённый метод получения информации на нём работает. — Я просто.. — Джунхёк мягко взял его за подбородок, едва прикасаясь, не прикладывая абсолютно никакой силы, словно Ким Докча взаправду был хрустальным, разваливающимся от любого прикосновения и о, как же это суждение оказалось правдиво. Он был готов развалиться сию же секунду от нежнейшего прикосновения и любящего взгляда, говорящего о полной внимательности и готовности слушать. - Я просто... — Просто что? — ...Просто сожалею. — вышло еле слышным шёпотом. Бездновские дыры заметно смягчились в своем напоре, но не отстранились. Веки Джунхёка дёрнулись, а морщинки в уголках выступили чуть явстеннее, как если бы его что-то опечалило. Мысль о том, кто именно это сделал, засела в глотке тугим комом. Ю Джунхёк не проявлял привязанность словами – просто не умел, ровно как и Докча. За всю их общую историю они ни разу не говорили нормально по душам, предпочитая выражать чувства действиями, доверяя им куда больше бессмысленного пустословия. Слова улетали на ветер так же легко, насколько и давались, не подкреплённые действиями. От того говорить последним стало нужнее им обоим, намного понятнее и доказывало куда больше. Слова бездумно кричали, поступки же болезненно шептали. В выборе искренности оба сделали одинаковый выбор. Наклонившись, Ю Джунхёк оставил меж их лицами жалкий сантиметр, заполненный тяжёлым дыханием и искрящей в воздухе напряжённостью. Скользнув на мгновение взглядом на чужие губы, поднял обратно к глазам. Ким Докча смотрел невероятно уязвимо, сдавшись что-либо скрывать, с поволокой страха и тягучего ожидания, но с заметной издёвкой – как вставший на эшафот смертник, вознамерившийся забрать с собой как можно больше. Он совершенно беззащитен и Джунхёк даёт ему время отказаться, спуститься с придуманного пьедестала смерти, вступить обратно на землю. Любое движение рукой, качок головы, намёк во взгляде – и он немедля остановится, но никакого признака отказа не последовало. Ким Докча совершенно не двигался, а прерывистое дыхание и приоткрытые губы выдавали его с потрахами. Джунхёк любовно провёл по ним большим пальцем, зацепив нижнюю губу и лишь сейчас осознал, насколько давно делал так в последний раз. То время ощущалось мимолётным сном, чем то нереальным, воспоминанием о далёкой прошлой жизни, поволоченной дымкой долгих, долгих лет разлуки и одиночества. Они не осозновали в полной мере, насколько же давно всё это было. Сколь долго никто из них понастоящему не чувствовал человеческого тепла. Джунхёк наклонился в последний раз, обхватив ладонью щёку и припав своими губами к чужим. Нежный поцелуй, без пошлости и лишней страсти, ощущался почти по детски невинно, легко и невесомо. Без напора, все ещё боясь навредить едва начавшему восстаналиваться телу, прикосновение служило средством заземления. Лишним напоминанием о реальности происходящего. Их способ сказать друг другу, что они снова есть, что не собираются снова расставаться, что тепло рядом - не иллюзия покарёженного сознания, а взаправдашний факт, не изменившийся в течение лет. Они невероятно долго стояли там, на тропе под кроной деревьев, аккуратно целуясь, точно девственники, неуверенно пытаясь вновь подступиться к граням, в какие ранее врезались с разбегу нераздумывая, прямо лбом и в стену. Пройдёт время, прежде чем они смогут снова вернуться к тому уровню, какой потеряли целую вечность назад. Они не сомневаются, что смогут. По другому быть не может, когда тысячи раз проходишь ад ради человека, сделавшего для тебя ровно тоже самое. Ким Докча наконец озарило понимание. Поступки действительно говорят лучше любых слов.***
Никто не говорил, что реабилетация пройдёт гладко. Когда Ким Докча перестал выпадать из мира с периодичностью в день, а ноги, дай боже, но подали признаки жизни – его вознамерились поставить, чего сам он ждал с превеликим нетерпением брошеной на улицу собаки. Однако на практике, всё это – невероятно длинный путь из пота, боли и психов после очередной неудачи. Старания не окупались в должной мере, на какую он расчитывал, и чертовски расстраивался из-за этого, а ещё сильнее, когда Ли Сольхва в очередной раз клала ладонь ему на плечо и говорила мягким голосом: "На сегодня хватит" - что означает: "Больше ты сделать не можешь". От особо сильного укуса губа закровоточила, но Ким Докча лишь сильнее стиснул челюсти, не обратив на неё никакого внимания. Пропитанная потом рубашка неприятно липла к спине, по ощущениям слипнувшись с каждым позвонком. После каждого срывающегося вздоха и хриплого стона, какие он честно пытался сдержать, но не хватало сил, органы внутри подпрыгивали. Легкие сжимались до размера горелой котлеты и взрывались, отскакивая от рёбер с пронизывающей кости болью. Те же едва ли не физически лопались под напором собственного веса и он готов покляться, что слышит их жалобный треск. Ким Докча не позволил вспотевшим рукам соскользнуть с перил, вцепившись буквально мёртвой хваткой утопающего, от какой на болезнено белой кожей проступили набухшие вены. Ноги приближались к состоянию полного онемения и гадкое покалывание, нарастающее с каждым мгновением, служили его подтверждением. О, господи, он сделал всего один шаг, но уже трясся так, словно за ним километровый марафон, не меньше. — Аджосси, у тебя получится! — Хён, давай ещё один! Скосив взгляд, он наткнулся на двоих детей, подпрыгивающих и кричащих на скамейке как с самых настоящих трибун стадиона, где он – непутёвый спортсмен, споткнувшийся на старте. Огонь энтузиазма в их глазах горел ярче, чем в его, и радость на их лицах от даже самого незначительного шажка вынуждала чувствовать себя по настоящему жалко. Так не должно быть. Дети пытались подбодрить его, очевидно, и в какой-то степени он действительно чувствовал воодушевление, но по другой причине – он не хочет выглядеть для них слабаком. Заслуживающие всего самого наилучшего, беспомощный и неспособный вилку самостоятельно держать опекун – не то, что им нужно. Определённо нет. По несчастливой случайности он столкнулся глазами с Ю Джунхёком и немедля поспешил отвернуться, в бестолковой попытке снова сосредоточеться на ходьбе, дабы не видеть безмолвный монолог, какой обязательно последует. Ким Докча лишь надеется, что его снова не умудрились прочитать как открытую книгу, но сверлящий затылок взгляд сказал: "Нет. У тебя не вышло." - и пустил каплю холодного пота свободно катиться по виску. Чёртов солнечник. — Докча-сси, сможешь сделать ещё один? — Ли Сольхва по левую руку чиркнула что то в блокноте, смотря на его набухшие от напряжения вены, и говорила сугубо врачебным тоном. Тело совершенно не слушалось, а ноги, набитые ватой, как ноги не чувствовались, но Ким Докча кивнул, до судорог стиснув зубы в жесте решительности. Набрав грудь полную воздуха и сотрясаясь неконтролируемой дрожью, двинул ногой и... ...накренился к земле. Ким Докча не понял, что произошло за мгновения, которые мозг не успел обработать. Колено подогнулось неожиданно, но не оно стало причиной падения, а...ах. Сегодня один из тех дней, да? Перед глазами потемнело, а воздух, с таким трудом вобранный в лёгкие, вышел с одним выдохом. Он не упал – руки Ли Сольхва и Джунхёка не позволили, – но всё равно продолжал падать. Метафорически, навстречу пустоте, где не было ни мыслей, ни проблем, ничего. Зияющая дыра забвения. Он снова повёл себя слабаком перед детьми. --- — Аджосси! — Хён! Закричали дети, рывком поднявшись, но врач и бывший регрессор оказались быстрее. Выкинув блокнот с ручкой в свободный полёт, Ли Сольхва схватила упавшее куклой без ниток тело за предплечье и плечо, а Джунхёк – под живот и спину. Аккуратно усадив Ким Докча на пол, Джунхёк заглянул ему в лицо, что бы секунду спустя сжать губы в глубоком выражении досады. Ким Докча ничего не видел. Потерявшие всякий живой блеск глаза почернели до оттенка непроглядной черноты, сделавшей их бездонным болотом, и смотрели туда же – в неизвестную им пустоту. Прикрытые веки делали его вид невероятно сонным, даже ленивым и умиротворённым и, может, тот в самом деле просто спал, умирая во сне на неопределённое время, становясь не более бездушной оболочки, покинутого пристанища когда то тёплой души. Джунхёк поднял голову и посмотрел на Сольхва. Никаких объяснений, знаков не подал, но она всё поняла моментально – красные губы сжались зеркально его – в примерившейся печали. За спиной сокрушённо вздохнули дети. С лиц сошли всякие улыбки и руки опустились вдоль швов. Им тоже не нужны объяснения. Не в первый раз. Далеко, далеко не в первый. Сразу после пробуждения Ким Докча почти всегда находился в состоянии –как они прозвали – слепого сна. В первый день, отмеченный ярким маркером на их календарях, не последовало ожидаемого всеми яркого воссоединения. Ворвавшись всей толпой в палату, то, что они увидели, совсем не вызвало лучезарных улыбок и счастливых слёз. Хотя слёзы были: жгучие, скорбные, безутешные. Их Ким Докча действительно проснулся, но не самим собой. Он даже никак не шевельнулся – продолжал лежать в неизменившейся за года позе, с одним только изменением – чуть приподнятыми веками. На первый взгляд он производил впечатление человека, только-только отошедшего от полуденной дрёмы, нежившегося в рассеянных лучах золотистого солнца, никак иначе само воплощение безмятежности. Но при дальнейшем рассмотрении приходило ужасающее осознание – этот фасад не мог быть правдой. Под веками, вместо карих игривых глаз, в пустоту смотрели два чёрных диска. Без света и звёзд, какого либо живительного блеска. Они пытались его звать, тормошить, пытаться пробудить, но не добились успеха, а истории, кропотливо собранные буквально пинцетом, от их усердия начали рассыпаться на фрагменты, пылью осыпаясь на пол. Они сдались. В конце концов, Ким Докча проснулся, а вернётся ли – от них не зависело. Со временем дела шли на лад. Впервые Ким Докча осознанно открыл глаза на шестой день. Воссоединение, не продлившееся и двадцати минут, но настолько желанное, что припухлость с глаз не сходила ко следующему утру, оставшись напоминанием безудержного рыдания – в этот раз по настоящему счастливого. Тогда они поняли – нужно время. И они терпеливо ждали, никогда не торопя. Ким Докча всё чаще смотрел на них трезво, насколько позволял не соображающий в полную силу мозг, заного учился говорить и воспроизводить действия простейшие по своей сути, ценности которых даже не подозреваешь, пока не оказываешься не в состоянии их сделать. Погружался в слепой сон Ким Докча так же регулярно и неожиданно. Он мог спокойно отвечать Ю Санга, посмеиваться над детьми, а секундой позже замолкнуть и забыться, как с севшей батарейкой робот. Страх при подобных переменах сковывал всегда, продолжает до сих пор, но притупился за время повторяющихся сценариев, с давно выработанной инструкцией, каждый пункт которой любой из них зазубрил в первый же день. С пугающей натренированностью, Джунхёк поднял безвольное тело на руки, одним осторожным движением усадив в рядом стоящую коляску. Поправил ноги на краю подножки, руки на подлокотниках, голову – в безопасное положение. Никто не говорил ни слова, а за закрытой форточкой начало одиноко проглядывать из-за туч солнце. Когда Джунхёк опустил ладони на обе ручки, Ли Сольхва подняла брошенные принадлежности, обратившись к детям. — Думаю, вам пора, — на их кислые мины мягко добавила, — Разве вы не собирались пройтись по магазинам? Можете захватить Ю Мию, она вряд ли откажется. — Собирались. — Cлабо кивнула Шин Юсон, пялясь в носки туфель, Ли Гильён снял кепку и провёл пятернёй по спутанным волосам. Она хотела сказать что-то ещё, но не успела придумать, что именно. Постояла с открытым ртом несколько секунд, потом закрыла, не найдя возрожений, и ткнула брата в бок, — Пошли. Ю Джунхёк, не дожидаясь их, уже двинулся в сторону двери. Гильён проводил взглядом удаляющиеся фигуры, вздохнул, подождав мгновение в каком-то своём раздумии, и пошёл в противоположную сторону вслед за Шин Юсон. Проглядывающее сквозь облака и голые деревья солнце погружало помещение в приятное бледноватое свечение, лаская лица и оставляя на полу незамысловатые дорожки теней от рам окон и прочих предметов. По причине тёплой осени зима пришла неожиданной и кране холодной. Снег не успел выпасть, от чего пейзаж казался как никогда серым и тусклым. Они привыкли, но привычка не избавляет от тоски. Потому что они не хотят привыкать.***
— Это довольно забавно. — Что именно? — Ну, не знаю. Всё это. Жизнь, наверное. — Вот как? — Угу. Ким Докча скрестил на груди руки, спрятав замёрзшие ладони в рукавах куртки, позволив Ю Санга неторопливо катить его по тропинке парка на территории больницы. Снег растаял совсем недавно – асфальт успел просохнуть на солнце, но лужицы и следы мокрой почвы попадались постоянно. Почки набухли, готовые со дня на день выпустить свежие листочки на волю, пока южный ветер разгонял по воздуху запахи ранней травы и цветов, вещая о скором стремительном потеплении. Ежедневно Ким Докча выводили на улицу, но каждый раз ему было, на что посмотреть. Отчего то пейзаж никогда не надоедал, пусть и не изменялся в значительных вещах. Тот же маршрут, те же деревья, даже кусты и клумбы оставались неизменны под тщательным уходом, менялись лишь состояния: пышная листва лета, голые ветви зимы, золотое покрывало осени... Недавно Ким Докча начал читать. Шаг, давшийся особенно тяжело. По правде, он не мог даже смотреть на книги. В голову постоянно лезли непрошенные ассоциации, какие думал – давно успел выкинуть. О сценариях, регрессиях, вселенных и несчётном количестве мировых линий, созданных по одной его прихоти, его мечтами. Биё сломанной пластинкой объясняла ему, что ничего не случиться, что: "Твоя связь с Древнейшей Мечтой разорвана, больше нечего боятся." Хан Суён стопками приносила в палату книги, на её счёт интересные и да, он уверен, что так и есть. Писательскому чутью Суён он доверял как никакому другому, но у него просто не получалось взять себя в руки. С первой же страницы перед глазами вставали не напечатанные буквы текста, а созданные когда то миры, кровавый фарс и трагикомедия сценариев. Он захлопывал книгу с тяжёлой отдышкой, не прочитав и строчки. Хан Суён гладила его по спине, забирая книгу из рук и возвращая обратно на тумбу, в лёгком для него доступе. Пожимала плечами, нарочито беспечно, но обеспокоенный взгляд спрятать у неё никогда не получалось – Ким Докче приходилось отворачиваться самому. Решение было до одури простым —пересилить себя всего один раз, понять, что ничего не происходит, и перестать строить из себя королеву драму, разводя дешёвые истерики. Никто ему так не говорил, но Ким Докча справляется сам. В ясности ума он стал проводить около недели, даже больше, а приступы забытья значительно сократились в продолжительности что, несомненно, просто великолепная новость, однако на смену пришла другая ожидаемая проблема — скука. Компания при всём желании не в состоянии находиться в его палате всё время. Работа, учёба, семья — у всех свои обязанности, а слепой сон — весьма извращённый способ найти себе занятие, поэтому приходилось искать альтернативу. Стопка оставленных Хан Суён книг невероятно манила и пугала одновременно. В какой то момент, потратив с два часа на поднятие боевого духа, Ким Докча решил брать быка за рога и схватил первую попавшуюся книгу, как можно быстрее стремясь прочитать абзац, особо не вчитываясь. Осилил пять строк, прежде чем паника скрутила узел живота и засела в глотке липким комом. На следующий день попробовал ещё раз. Странный процесс, пошедший под откос с самого начала, с горем пополам начал помогать. Давясь между приступами паники, старался читать с каждым разом всё больше, пока однажды не осилил целую страницу с тихим, как шелест, осознанием – у него получилось. Крыша больницы не рухнула, небо не заалело адским огнём, земля не раскололась. От облегчения он не мог читать до следующего утра. Когда Хан Суён с Джунхёком за спиной открыли дверь палаты в очередной будний день и увидели Ким Докча с раскрытой на середине книгой на коленях, их перекошенные в шоке лица хотелось сфотографировать и поместить в рамку, настолько комично те выглядели. Вспоминая об этом сейчас, он не смог сдержать тёплой улыбки. Ю Санга даже находясь сзади чувствовала чужое настроение. — Кстати, Докча-сси. — М? — Он чуть поёжился от прохладного порыва, плотнее кутаясь в курку. Ю Санга в лёгком пальто даже не вздрогнула. — Что ты собираешься делать, когда выпишешься? Невинный вопрос заставил его горестно нахмуриться. — Не знаю. Ю Санга ответ не устроил и она мягко подтолкнула. — Но у тебя же была мечта? Ким Докча вздохнул, откинувшись на спинку инвалидной коляски и пялясь в медленно проезжаюшие дорожные крошки. Была, да? — О большом доме и жизни вместе со всеми? Может. В метро я утешал себя, что другая моя часть всё же добилась этой мечты, но в реалиях... Что-ж, прямо сейчас я самая настоящая содержанка, неспособная нормально ходить. О какой покупке дома идёт речь? Тем более необходимого размера. К его удивлению, Ю Санга не ответила сразу, хотя за время их постоянных бесед ни разу не проигнорировала, всегда слушала и моментально вставляла своё. Посчитав, что сказал что-то не то, Ким Докча нахмурился, открыл рот и повернул голову, намереваясь если не извиниться, то объясниться по другому, но наткнулся на улыбку. Ничего неожиданного, не будь она настолько заговорщеской и даже с намёком злобной. Докча поражённо захлопнул рот и рухнул обратно в кресло. Ю Санга ответила тем же неизменно добрым тоном, но слова, ею сказанные, стали восприниматься совершенно по другому. — Но ты все ещё хочешь жить со всеми? Иногда он забывает, насколько Ю Санга бывает пугающей. Она понимала и читала любое его действие, моментально вникая в скрытый смысл, о котором сам не имел понятия. Только с ней Ким Докча мог по настоящему поговорить по душам, не видя смысла ни прятаться, ни скрываться, но и она частенько пользовалась его предрасположенностью, находя точки и места, за которые могла зацепить и использовать, в самом деле вызывая у него холодное покалывание в затылке, благо, что никогда ему во вред. Вот и сейчас Ю Санга попала в самый центр мишени, даже не глядя на результат прекрасно осведомлённая о набранных за выстрел очках. Десятка, бесспорно. Ким Докча ответил, прокашлявшись. —...Да? Да, это было бы здорово. Радость в голосе Ю Санга проступила отчётливее. — Это всё, что я хотела знать. —Кивнула, сворачивая на ещё один круг по парку, — К слову, ты вроде начал что-то читать? Не расскажешь? — О, конечно.***
— Не торопись. — Я не хрустальный. — О, да, конечно, Мистер я-распадаюсь-от-любого-сквозняка Ким. Ты определённо прав. Джун Хивон преувеличенно загнусавила, выражая тем самым всю степень своего к нему доверия и откровенно дразня. Ким Докча беспомощно улыбнулся. Их шаги гулким эхом отражались от стен пустого коридора, ведя к выходу из больницы. Под конец мая все окна открыли нараспашку, наполняя каждое помещение приятным запахом дурманящих цветов и живительной свежестью. За чистыми стеклами почти не видно неба — всё видимое пространство закрыло полотно зелёного цвета листвы и раскрывшихся бутонов яблонь. У него не было возможности в полной мере оценить столь приятное время в прошлом году, но в этом вознамерился наслаждаться каждой секундой. Больница Ли Сольхва, облагороженная многочисленными видами растений, в приближённое к лету время благоухала особенно явно. На протяжении уже больше года, проведённого здесь, не было ни дня, в котором Ким Докча бы не восхищался обилием красок, видимых из окон. Он остановился у одного такого. Через распахнутые створки на него дул лёгкий ветер, приносящий желанное летнее тепло, и он закрыл глаза, подставляя ему навстречу лицо. Тот щекотал и ласкал щёки, скользил по кончикам ушей и касался макушки, мигом сдувая любоё возможное напряжение. Сделать глубокий вдох не было ошибкой – лёгкие утонули в душистом запахе соцветий, достигая мозга особо пёстрым ароматом гиацинтов, посаженных под окнами. Джун Хивон стояла рядом, касаясь своим плечом его – готовая поддержать в любой момент – и тоже смотрела в окно с видимым умиротворением, совсем не возражая от неплановой остановки – давала время насладиться, за что Ким Докча был ей искренне благодарен. Сегодня у Шин Юсон и Ли Гильёна выпускной. Иногда он забывает, наскольно они выросли – Гильён буквально перерос, а Юсон врезается макушкой в нос, но продолжает упорно называть их детьми. В конце концов, пройдёт год, лет пять, хоть двадцать, а они всё равно останутся для него таковыми, в близжайшем будущем или далёком, значение не имело. Во время сценариев он учил их справляться в одиночку, зная, что не сможет быть рядом всегда, но сейчас ему действительно хотелось быть. Наблюдать за ростом, успехами, неизбежными неудачами и достижениями. Ким Докча не заметил, когда начал думать в подобном ключе, будто совместное будущее – не что-то непостижимое, оставшееся в мечтах плаксивого подростка, а существующий план, который он вознамерился выполнить. Джун Хивон слегка ткнула его в плечо. — Точно не сядешь? — Я хочу дойти сам. — Бросив красноречивый взгляд на инвалидную коляску в её руках, повернулся, намереваясь продолжить путь, но наткнулся на женский локоть, выставленный перед ним в приглашающем жесте. — Всё еще сам. — Она играюче усмехнулась, а он беззлобно закатил глаза, решив не отказываться. Ладонь плавно зацепилась за чужую руку. Неторопливые шаги и поскрипывание колёс вновь раздались в тишине коридора. Идеально чистая плитка поблёскивала в солнечных лучах, вырисовывая водянистые узоры, скрашивающие одинокие белые стены. Промелькнула мысль, что Ким Докча впервые покидает больницу, пусть и ненадолго, не в больничной пижаме. Свободного кроя брюки и рубашка специально выбирались не сковывающими движения, а завместо официальных туфель, в пользу безопасности, незамысловатые кроссовки. Пиджак небрежно перекинут через спинку коляски. В отличие от него Джун Хивон одета по всем критериям официальной строгости: тёмный костюм тройка, невысокие каблуки, красный галстук с прищепкой, такого же цвета запонки и тщательно уложенные волосы. На её фоне Ким Докча выглядел слегка забавно, напоминая дуэт подростка-бунтовщика и бедного родителя. Подходя к двери, они услышали знакомые голоса. — Малышня, а ну без суеты! Ещё одно недовольство и добираться будете пешком! — Суён-онни! Несправедливо! — Да! Он первый начал. — Ложь и провокация! Ким Докча почувствовал, как затряслась Джун Хивон в тщетной попытке сдержать смех. На его лице тоже появилась улыбка. Всё ещё дети.***
Биё сидела на подоконнике, одну ногу подогнув в колене, а другую оставив свободно болтаться над полом. Перекатывая во рту лимонный леденец, задумчиво наблюдала, как двое её отцов ходят по всей палате, собирая обильно накопишиеся за полтора года вещи. На очередном повороте Ким Докча обессиленно рухнул на кровать, обводя тяжёлым взглядом великое множество плакатов и рисунков, занимающих все стены и не оставляя ни дюйма свободного участка. Джунхёк, хмуро рассматривая чью-то забытую настолку – Ли Джиё, скорее всего – всё таки положил её в переполненную коробку к остальным таким же вещам, подняв голову в сторону очевидно страдающего по пустяку мужчину. — В чём дело? Ким Докча продолжал сокрушённо обводить стены. — Рисунки. Записки. — Что с ними? Ким Докча жалостливо покачал головой, как будто Джунхёк спросил у него настолько очевидную вещь, что аж разочаровывает. —Я не знаю, что с ними делать, - для наглядности даже обвёл пространство рукой, — Их много, невероятно много, и я не хочу их оставлять. — Почему нет? — Джунхёк вопросительно поднял бровь и Биё заметила, что тоже ждёт ответа от отца. Взгляд, которым он их смерил, так и твердил: "Вы идиоты?" — Биё пожала плечами, а брови Джунхёка заметно спустились к переносице. Видимо посчитав, что разумности ни от кого не получит, Ким Докча, с самым что ни на есть учёным видом, принялся разъяснять глупым цыплятам, что небо голубое, трава зелёная, а солнце на самом деле сгусток газа. — Потому что они ваши, ладно, рисунки не взрослых, а детей, но все равно ваши. Большинство здесь даже личного авторства Биё и все эти записки с пожеланиями здоровья....Вы оба действительно думаете, что они не имеют для меня значения? Биё перестала перекатывать леденец языкос и опустила вторую ногу, всё же удостоив взглядом те самые настенные пожитки. В самом деле, не было ни сантиметра свободного участка – абсолютно вся площадь заклеена беспорядочными пятнами красок и каракуль. Вырвеглазные плакаты Ли Гильёна с роккерскими группами и какими-то гонками, обильно изрисованные сверху нестирающимися маркерами, часто самим Гильёном. Подрисованные усы, рожки, фингалы – весьма глупо и по детски, на Биё взгляд. Кривые лозунги Ли Джиё с провоцирующими фразами наподобие: "То что брали чужие рты, в свой рот не бери ты" или "Больше не раба Божья!" –примерно половина из них жёстко закрашена густой краской, очевидно зацензурена, но снимать никто не решался, поэтому негласно решили закрывать рисунками. Шин Юсон и Биё устраивали целые соревнования – кто больше и лучше нарисует. К состязанию часту присоединялись Гильён, Мия и Джиё – от того на многих рисунках не редко можно заметить всякице цифры и подписи в углу листа, дабы не запутаться, кто, где, и какое место занял. Сама Биё художником себя не считала, но и навыки свои не принижала. Большинство изображений в самом деле её авторства – акварельные очертания космоса, карандашные эскизы деревьев и цветов, чья то собака, пастельные наброски зданий и множество карикатур: кальмары, рыбы, звёзды с угрюмыми лицами, опять чья-то собака с преувеличенно большим носом и короткими лапами, перекошенный доккэйби, помидоры. И, разумеется, тысячи приклеенных записок, заполняющие свободное пространство там, где несправлялись указанные ранее объекты. Особенно много их было около кровати. Они разноцветным салютом расползались от её спинки, мудрёнными переплетениями касаясь самых дальних углов комнаты, разгоняя серость там, где её на первый взгляд даже не видно. Застывший во времени взрыв буйных эмоций и красок, искренних чувств людей, оставившись кусочек себя в этой палате. На каждой записке – их от руки написанные слова: молитвы несуществующим божествам, чистосердечные признания о муках, душевные изливания, монологи настоящего раскаяния и искренние пожелания скорейшего выздоровления человеку, которому не боятся открыть душу. Человеку, которого искренне любят и непременно ждут. — Все они невероятно помогли мне. Я просто не могу их оставить. Биё поражённо открыла рот, едва не выронив леденец себе на колени. Неужели у всех этих записок и каракуль настолько глубокий смысл? Осмотрев комнату ещё раз, увидела не просто палату, а настоящий храм самых заветных желаний и мечт людей, делящих между собой общие горе и надежду. И, что главное, человеку, к которому они все обращались, готовые никогда не стать услышанными, это всё действительно помогло. Было нужно. Спасало. Без всех этих ярких красок, получилось бы у него вернуться? Слёзы сами собой встали перед глазами мутной пеленой и она шмыгнула носом, быстро растирая начинающее краснеть лицо рукавом, пока в самом деле не расплакалась. Надо же, из-за чего только? — Я помогу тебе, — сказала она срывающимся голосом, с трудом сдержав накатившие эмоции. Шмыгнув носом ещё раз, спрыгнула с подоконника под поражённые взгляды двух мужчин, — Помогу собрать. Ким Докча смотрел на дочь так, словно слёзы – последнее, чего он ожидал от эффекта своей недо-речи. Его рука дёрнулась, видимо, не зная, стоит ли утешить или позволить делать, что вздумается. Перевдя взгляд, он увидел Джунхёка, поднимавшегося с колен. Отряхнув друг об друга ладони и уперев их в бока, его придирчивый взгляд прошёлся по всей длине стен, а потом выдал: — Тогда за дело. Ким Докча не знает, что такого сказал.***
Большой дом с белыми стенами и кофейной черепицей возвышался всего в десяти метров от него. Огромный настолько, что смело назывался особняком, способный спокойно разместисть внутри себя огромную компанию разношёрстных лиц и оставить ещё места для гостей, даже лишних три дивана. Облагороженные сады раскинулись по всей огромной территории с кропотливо усаженными деревьями: яблонями и липами. В свете закатных сумерек обитель казалась сказочным пристанищем для принцесс и королей, скачущих верхом на облаках и поливая землю золотом уходящего солнца. Множественные цветы разносили приятные запахи дурмана, опьяняя разум наряду с общим величием. Ким Докча словно оказался в месте, ставшем воплощением его самых заветных мечт и желаний. Трогающий сердце, прикасающийся к душе вид пускал мурашки по всему телу, и ему пришлось обхватить себя руками, ущипнуть, что бы просто убедиться – это не очередной сон. Окружающие его люди, сверкающие улыбками лица и тёплые пожуривания выглядели в стократ лучше, чем в любых его ночных представлениях. Настолько хорошо, что разум отказывался по-настоящему поверить в происходящее. Джунхёк наклонился к нему, твёрдо сказав на ухо: — Ким Докча, просто не думай. Множество рук подхватили его, поднимая с кресла. Он заметил, что не боится упасть, ведь знает – его обязательно поймают. Весёлые голоса заполнили мозг до краёв сладким мёдом, вызывая приятный зуд под кожей и моторное гудение в ушах. Покалывание в конечностях никогда не ощущалось настолько приятно, как в этот самый момент, окружённый дорогими сердцу людьми. — Аджосcи, пошли домой! — Хён, ты не поверишь, что мы подготовили! — Ахах, там настоящий кавардак. — Хёнсон! Просто молчи. — Хивон, не забудь поставить машину. — О, конечно, Санга-сси. У него свело щёки от силы, с которой он улыбался, и с которой совершенно ничего не собирался делать. Внутренности потряхивало от вырывающегося наружу смеха и тепло взрывалось в груди мелкими взрывами, нагревающими кровь в венах до бурлящего состояния. Если он трясся сейчас от нетерпения, то совсем не удивится. Его в самом деле трясло: от удовольствия, счастья, восторга, самой что ни на есть эйфории. Ему позволили самостоятельно открыть дверь. Ручка, на которую опустилась его ладонь, показалась обжигающе горячей и ледяной одновременно. Пробежавшая дрожь не имела ничего общего с негативными эмоциями — только искреннее нетерпение наконец открыть дверь места, которое в будущем сможет смело называть домом. — Давай, кальмар, на раз-два. — Ким Докча, открой уже дверь. В одном он ошибся. У него уже есть дом, и очень-очень давно. Им не обязательно должно быть место, люди – вот где истинная драгоценность. Ручка мягко поддалась.***
Ким Докча медленно открыл глаза, разбуженный утренними лучами, упавшими ему на лицо в просвете меж занавесок. Простыни топили его в себе, он утопал в воздушных пуховых одеялах и лёгкой прохладе подушки, с удовольствием нежась в столь сладостных ощущениях. Лень и блаженство растеклись по телу игристым вином, скрашивая кровь в венах слабым похмельем от царящего в его разуме покоя. Одна сторона лица припухла за время длительного сна, оставив красноватый след складок, и он нехотя перевернулся, потягиваясь с приятным немением в теле. Облегчённый вздох сорвался сам по себе и повис в дымке золотистого свечения. Тёплая шершавая ладонь легла ему на щеку, очертив большим пальцем скулу и проведя небольшой круг. Докча повернул лицо навстречу прикосновению, встретившись взглядом с Джунхёком. Полыхающие омуты живых эмоций были направленны исключительно на него. Вся чужая любовь, сердце и душа принадлежат всецело ему, отданы прямо в руки с широкого рукава, без доли сомнения ни в чужой сохранности, ни в надёжности. С выходящим любые видимые рамки доверием, Ю Джунхёк смотрел только на него. Ким Докча улыбнулся в ленивый поцелуй, выпустив довольный смешок прямо Джунхёку в губы. Тот чуть поддался, помедлив секунду, а после ответил, так же – прямо в губы. — С возращением. Более счастливым, чем сейчас, Ким Докча никогда себя не чувствовал
Примечания:
Буду рад комментариям.
