Травмы и их последствия

***

Я ненавидел своё прошлое. Я ненавидел вспоминать, но не смел забыть. У многих людей психика предпочитает вычёркивать из памяти травмирующие события, но я абсолютно сознательно запретил себе забывать об этом. Казалось, что я предам самого себя, если забуду, как по моему телу — телу маленького, слабого мальчика — скользили чужие ладони, как меня и моего брата смешивали с грязью — оскверняли. Больно было переживать это, а жить с этим было не больно — скорее, мерзко. Стоило понять ещё давно, что меня ждут неприятные последствия, но я решил не думать об этом. То, что мой организм слишком неправильно реагирует на удары от врагов, я заметил, но списал на защитную реакцию, мол, таким образом я пытаюсь внушить себе, что мне не больно. Мне казалось, что до того возраста, когда мои травмы действительно проявят себя, я не доживу. Мне казалось, я умру где-то в четырнадцать. А теперь мне семнадцать, и я приказываю Себастьяну ударить меня. Демонам не присуща эмоциональность — собственно, как и продление жизни контрактору, но это уже неважно, — однако в его глазах я вижу неподдельное удивление, даже шок. Он наклоняется ко мне и переспрашивает — тихо, беспокойно: — Простите, господин? Я разглядываю его безупречное лицо и хмыкаю. Нет, Себастьян, не тебе играть этот спектакль — любой не заметил бы мои склонности, но не ты — не ты, что шёл со мной рука об руку все эти годы, не ты, что уничтожил всех моих насильников за секунду, не ты, что спасал меня столько раз и видел: ударов я не боюсь. Я поднимаю голову и разглядываю потолок — словно задумавшись. Вздохнув, я всё же повторяю: — Я хочу, чтобы ты ударил меня. По щеке. Ладонью, — приходится уточнять. Я знаю своего демона, он и по печени с ноги может дать. Немного не то, что мне нужно. — Господин... Тогда — уже раздражённо — я перебиваю: — Это приказ. Глаза — такие невыносимо родные — привычно загораются алым, и это — после свечей — становится вторым источником света в темноте моей спальни. Он снимает перчатку, а я закрываю глаза — больно будет, даже если мне это нравится. Боль — это боль, как на неё не реагируй. Шлепок. Я не могу сдержать короткого и явно возбуждённого выдоха. Даже с закрытыми глазами я могу представить, какое сейчас у Себастьяна лицо. Когда на моей горящей щеке появляется контрастно холодная ладонь, держать глаза закрытыми не выходит. Я распахиваю ресницы и едва ли нахожу силы не вздрогнуть — он так близко, что у меня перехватывает дыхание. Он всегда, в общем-то, близко — наверное, поэтому именно его я выбрал сейчас. Я... Я медленно накрываю его ладонь на моей щеке своей ладонью. Я знаю, этот жест можно почти считать романтическим, но мы столько пережили вместе с ним, что подобное даже не кажется неправильным. Неправильным было ему продлить контракт (уже даже не помню его глупое обоснование), неправильным было мне пойти на поводу и согласиться, неправильно было на протяжении всех этих лет переходить грани отношений дворецкого и господина. А этот жест... это почти правильно. Не говорю вслух, это было бы унизительно, но он знает и так: то, что произошло сейчас, означает только одно: я доверяю ему. Наверное, тот маленький я, что только-только заключил сделку с хитрым демоном, истерично рассмеялся бы, услышь это. Тот хитрый демон, наверное, бы тоже, увидь себя сейчас со стороны. Мы изменились. — Господин, объяснитесь, — Себастьян выпрямляется, и мне приходится смотреть на него снизу вверх. Глаза его уже не горят адским пламенем — и я вижу в них беспокойство. Да, мы однозначно изменились. Когда-то в этих глазах я видел только равнодушие и голод. Я был для него интересным экземпляром — он для меня единственним шансом выкарабкаться и выжить. Кто мы друг другу сейчас? Сложно было ответить. Но мы оба даже не пытались — как будто жить без ответов было проще. Мы оба боялись произнести правду вслух. Оба. Я откинулся на кровать. Голос был спокойным, когда я начал говорить: — Психология различает разные виды того, как мозг справляется с травмами. Мой решил, что мне нужно желать проживать эту ситуацию снова. Я читал об этом, конечно, читал. Я надеялся, что найду способ, как избавиться от желания быть сломанным опять. Не нашёл. — Я боролся с этим достаточно долго. Не обращал внимания на мысли, на желания, но копить всё в себе оказалось сложным, — я слегка поглаживаю свою шею. — Взросление предполагает появление несуразных потребностей тела. Мерзких, я бы сказал. Знаешь, Себастьян, нет ничего страннее, чем одновременно презирать половые акты и хотеть... хотеть... — я не знаю, как сформулировать то, что хочу сказать, и разочарованно замолкаю. Это настолько сложно, что слов недостаточно. Себастьян стоит истуканом некоторое время, а потом его губы трогает лёгкая и в какой-то мере даже грустная усмешка. Он ставит колено между моих ног и позволяет невиданную ранее вольность — нависает надо мной. Мы в одной кровати, и это даже не пугает, больше пугает моя спокойная реакция на это. — Вам нужно пережить эту ситуацию так, чтобы теперь происходящее было под контролем. Я киваю. Его рука мягко скользит по моей шее. Я сглатываю комок в горле — напряжённо, но не испуганно. Он наклоняется и шепчет: — Я — идеальный партнёр для Вас, потому что я — полностью под Вашим контролем. Ваш — целиком. И ладонь его смыкается на моей шее. Я долгую вечность смотрю в эти глаза напротив, а потом... А потом Себастьян целует меня. И я не знаю, что в этой ситуации страннее: то, что я целуюсь со своим дворецким, то, что он меня в этот момент придушивает или то, что его колено упирается в мой пах, и я явственно возбуждён. Страннее некуда. Когда воздуха начинает не хватать — он убирает ладонь. Он чувствует моё настроение, чувствует любые перемены, чувствует всё. Он действительно идеален. Идеален именно для меня. Я ненавидел его раньше потому, что знал, что рано или поздно он убьёт меня. Сейчас ненавидеть его не получается. — Ты, наверное, всегда спал со своими контракторами, — я приподнимаю ногу, чтобы в ответ упереться своим коленом в его пах и с удивлением замечаю эрекцию тоже. Он пожимает плечами и без толики самодовольства, просто констатируя факт, говорит: — Сложно удержаться, когда в твоей власти находится обаятельный мужчина без изъянов. — Я бы поспорил, однако я сейчас в таком положении... Себастьян улыбается. Я касаюсь шеи и невольно замечаю: — Завтра будут синяки. — Будут, — соглашается Себастьян. — А ещё будет это, — он наклоняется, и я даже не успеваю ничего сказать — он бессовестно и нагло оставляет укус. Я вскрикиваю. Больно. Приятно. — Вы не представляете, — шепчет он, и мне безумно горячо. — Как давно я хотел сделать это, — язык его — мокрый и длинный — обводит след укуса, а я сам невольно вплетаю пальцы в его волосы, прижимаю к себе. — Так хочется транслировать всему миру, что Вы — мой, — это чистосердечное выбивает меня из колеи. — Себастьян... — я впервые за всё это время испуган, и он замечает это. Отстраняется. Смотрит. Почти виновато. А я сажусь и сверлю его долгим взглядом. Затем всё-таки выдыхаю: — Кто мы друг другу, Себастьян? Он не имеет права врать и не имеет права не ответить, но он молчит — и это меня разбивает. Я обречённо киваю своим мыслям, а затем, решившись в конец, бросаю — неправильное, мерзкое: — Возьми меня. Жёстко и без нежности. Это приказ. Не останавливайся до тех пор, пока не попрошу. Глаза его горят, когда он хватает меня за волосы и прижимает лицом к подушкам. Больше его глаз я не вижу. Тьма. Одна его ладонь упирается в затылок, а другая придаёт мне нужную позу — статус пса королевы безбожно оправдан. Дышать тяжело, а в паху тянет. У него острые ногти, я замечаю это, когда он впивается пальцами мне в ягодицы. Мне не страшно, — понимаю я, абсолютно не страшно. Я знаю, что это мой демон. Знаю, что он послушнее раба на плантациях и самостоятельно выпячиваю зад. Может, хочу этим его подразнить, а может, это выходит само. Не знаю. Но в следующую секунду раздается шлепок. И ещё, и ещё. Он не щадит меня, и мне это нравится. Невольно я всё-таки вспоминаю то, что случилось в детстве, и по коже проносится дрожь. На ресницах застывают непрошенные слёзы — но почти сразу же эту боль вытесняет другая: физическая. Себастьян, заметив мою прострацию, укусил меня за бедро. Затем, навалившись на меня, за лопатку... За плечо... Он всё ещё в одежде. Это неприятно. — Себастьян... — Да, господин? — моментально реагирует он. Я разворачиваюсь и мажу по его губам слабым поцелуем. А затем — не щадя себя — приказываю: — В рот. Возьми меня таким способом. Он вскидывает брови, но перечить не смеет — хватает за волосы и тычет лицом в пах. Я, поняв, расстёгиваю брюки зубами сам, а затем — без особого удивления — разглядываю член Себастьяна. Аккуратен, почти красив и, я уверенно скажу, чист. Пах гладкий. Ещё одна из причин, почему с другими мужчинами я бы не сумел — все, с кем я знаком, не находятся к такому уровню гигиены даже близко. Хотя бы потому, что они простые люди. Себастьян не позволяет мне долго думать — снова требовательно тычет лицом, уже в сам орган, и я, для пробы проведя по нему языком пару раз, беру почти сразу же его в рот. Себастьян выдыхает, и я понимаю: он действительно хочет меня. Не только он идеален для меня как партнёр. Я нравлюсь ему тоже. Ладонь его ложится мне на затылок, а затем... Затем мой рот буквально трахают — натягивают на член, почти насилуют. Дышать практически невозможно, и это в целом очень и очень неприятно — тем не менее, мой собственный член стоит уже колом. Себастьян вдалбливается — грубо, резко, быстро. Когда он кончает с коротким стоном, я молча сглатываю сперму и, тяжело дыша, смотрю на него, даже рассматриваю. Он застёгивает ширинку. Кто бы мог подумать, что демоны кончают и что кончают они от подобного. Себастьян долго не выдерживает этого взгляда — целует меня снова и снова. Мокро, глубоко, пошло. Его пальцы обхватывают мой член — и спустя всего пару движений кончаю и я. Я опираюсь затылком на его плечо, сижу. Моё сердце бьётся громко, и мне это тоже на удивление нравится — напоминает о том, что я всё ещё живой человек. — Утром у меня будет болеть горло — по многим причинам, — невпопад бросаю я. Себастьян снова соглашается: — Будет. Мы сидим в тишине достаточно долго, а затем я просто без слов ложусь к нему на бедра головой. И он перебирает мне волосы. Нежно, ласково, будто котёнку. Это тоже неправильно. Демоны не должны так делать. Заключили сделку, выполнили свои условия, один умер, а другой идёт дальше, вот и всё. — Мы с тобой неправильные, Себастьян, — зевнув, сонно выдаю я. Уже на грани сна я чувствую, как он перекладывает меня на подушки, как поправляет одеяло... И движения эти абсолютно противоположны тому, каким я просил его быть двадцать минут назад и он был — из-за приказа. Он любит меня, — это простое понимание защемляет сердце, но я так устал, что не хочу думать об этом. Засыпаю. Возможно, намеренно, возможно, снова убегая от правды. Но от этого уже никуда невозможно спрятаться. Нам обоим. Знаю только одно, как ничто другое: своё прошлое я ненавидел, а настоящее смог почти полюбить. Потому что моим настоящим был он. И где-то в голове я уже понимал чётко: моё будущее — это тоже он.