Гранатовый сок

В Аэде гранат обожествляют. Церковь тесно и яро связывает его с Божественным началом, как первый плод, данный Мафусаилой смертным, дабы постичь себя. Внутренности граната как олицетворение духовного естества всего живого: хрупкие и еле связанные меж собой зёрнышки, сочетающие сводящую до судорог кислость и лишь нотки медовой приторности; красивые, но ломающиеся и кровоточащие при любом грубом воздействии. Все плоды одинаковы до первых попыток окружающих постичь прелесть их внутренностей — тогда они, сломанные, приобретают индивидуальность и истекают соком. Сок — это пороки. Гранат, как и душа человеческая, красив только нетронутый и девственный. Но взгляните насколько тонкая кожурка у этих алых манящих зёрен, разве возможно их уберечь? И возможно ли почувствовать сладкий вкус на языке, не разорвав их? Всё же семя сокрыто именно в них не просто так — без этой греховной геморрагии гранаты бы просто-напросто изжили себя в кратчайшие сроки. Каждый человек сам выбирает, как будет раскрывать свой и чужие плоды души. В идеале он должен использовать тончайший и остро заточенный скальпель, жгут и остальную аптеку; точными аккуратными движениями делать медленные надрезы, мягкими подушечками любящих пальцев раздвигать ткани и сложить тщательно отобранные гранулы в украшенную золотыми писаниями посуду. У Эриния при себе были лишь дрожащие худые пальцы с разодранными в мясо ногтями и желание. ———————————— Второй за вечер бокал касается сухих губ — вино с ароматом ванили, кажется, на лепестках роз. Эриний думает, что это донельзя пафосно и мерзко на вкус. Еще он думает, что это как нельзя лучше подходит здешней обстановке. Глоток — и стекло приземляется обратно на белые кружева скатерти, покрывающей стол из красного дерева. Белый, красный, белый, красный, белый, красный, он здесь повсюду: белые узористые ковры на таком же белом полу, белые полупрозрачные шторы под белым потолком и белые пиджаки присутствующих гостей с красными совсем не от стыда щеками, налившимися красной кровью белки прокуренных глаз пялищихся на красные чулки девиц на красных диванчиках. Ребит перед глазами до тошноты, как розы в снегу, как кровь с молоком; что-то, что должно было подразумевать под собой союз невинности и разврата. Но присутствует здесь только второе. Изредка перебивается блеском золотых картинных рам, золотыми вилками, запихивающими в рот с золотыми зубами очередную разделанную морскую живность и смехом бьющихся о золотое колье золотых серёжек — цвет роскоши. Красный и золотой пляшут вместе танго на костях тех, чья жизнь была загублена ради их изобилия и процветания очередного незаконного дельца. Белый же стоит рядом, утирает слёзы своим кружевным платочком и им же затыкает себе рот, завязывает глаза. На самом деле Эринию похуй и на золото, и на молоко, и на розы. Даже на кости. Он ищет глазами ультрамарин. Он всегда ищет только его, Суэ, — и всегда находит, хочет он того сам или нет. Хочет ли этого хоть кто-то из них. Синие пряди (сегодня распущенные, ниспадающие практически до плеч) бьют в глаза вспышкой молнии даже с другого конца залы, как что-то неправильное и неестественное, как неуместная частичка пазла, рушащая всю идеальность картины, оставляющая зияющую дыру незаполненной. В этом они всегда были похожи: оба инородные для окружающей их среды, только кардинально по-разному. Суэ был чужим среди своих: взрощенный, как сорняк, среди грязи и пороха он умудрился прорасти сквозь слой мерзости прелестным полевым цветком. Не комнатной изнеженной, хрупкой лилией — именно полевой незабудкой, привыкшей всегда полагаться только себя, пережившей бури и морозы под ночным открытым небом, но сохранившей свои яркие синие лепестки. Такие незабудки не считают достойными бережного хранения дома в хрустальной вазе, обычно их срывают невежи ради минутной забавы и удовольствия. Никто не способен в полной мере оценить всю их, его красоту. Никто никогда не сможет понять это, понять его как Эриний. Какая жестокая ирония: больше всего понять и, что самое страшно, защищать Суэ хотелось именно ему. Эриний инороден по своей натуре, он — дефект, бракованная и заржавевшая по краям шестеренка, не подходящая для своего механизма и лишняя для любых других. Эта ржавчина плотно, навсегда въедается в днк любого, кто пытается сблизиться с ним. Эриний ядовит. Если Суэ незабудка, то он — белладонна. Почва под ним насквозь прожжена и отравлена химикатами вперемешку с кровью, неспособная дать плоды жизни и губящая всё в ней прекрасное. И он знал это всю свою жизнь, а потому огородил себя забором с колючей проволокой, повесил табличку «ОПАСНО» и медленно слился с тенью. Но Эриний, помимо всего этого, еще и слаб. Он слаб: безостановочно, до мигреней начинает орать голос в голове каждый раз, когда бледные кончики таких ядовитых пальцев еле-касаются поцелованной Солнцем кожи, каждый раз когда перед уставшим взором черных глаз мелькают пестрые кобальтовые пряди, когда изодранные руки дрожат от желания зарыться в них, сжать у корней и притянуть. Он слаб: выстреливает в висок осознание, когда тонкие корни незабудки пробираются и врастают в его прогнившую почву. Когда он сильнее сжимает третий стакан вина в руке, томным взглядом обводя фигуру, лениво раскинувшуюся на алом диване в двенадцати метрах от него, окруженную еще кучкой других размытых силуэтов. В груди постепенно растекается мерзкое, склизкое ощущение, к горлу подступает желчь. Эриний должен взять нож, лопату или грабли, и безжалостно разорвать пока еще невинные корни незабудки, выкинуть их за забор и разлагаться дальше, спрятанным за табличкой. Всё, чего Эринию хочется — это продолжать ловить на себе взгляды смеющихся тёмно-сливовых глаз; выжигать в памяти розовые, слегка хмельные игривые блики на дне радужки. Всё, о чем Эриний может думать, когда его расширенные зрачки неотрывно следят за веснушчатым профилем — как он пальцами, ногтями, холодными губами и горячим языком сочинит на загорелой пылкой коже сто одно созвездие, полезет мертвенным холодом за воротник пиджака в поисках большего. Нет смысла пытаться обрубить корни незабудки, если в конечном итоге они все равно сплетутся воедино. Это их личная трагедия — быть связанными посмертно. Всегда находить друг-друга, узнавать в толпе среди тысяч миллионов других, встретившись однажды терять сон и покой навсегда, сравнивать под линейку каждого встречного с отрадными чертами и рвать на голове волосы, когда что-то отличалось; осознавать, что Эриний никогда не встретит другого Суэ, а Суэ обречен никогда не встретить другого Эриния. Мысли порождают непонятный клубок чувств в груди, давящий на ребра и сердце — что-то из щемящей душу нежности, тихой агонии и растекающегося по венам извращенного удовлетворения. Они прибыли сюда по приказу Теоса, обсудить проблему продление поставок товара и сотрудничества с какой-то соседней группировкой; Эриний не доверял им, уж слишком мутная репутация была у тамошних, даже для их кругов. Он понимал, что скорее всего Теос просто свалил на них муторную, и, возможно, грязную работу с разрывом контракта — «Это займёт не больше часа, просто очередная формальность» — вспомнился огрубевший от табака голос — «Поглядывай за ним». И Эриний поглядывал, пристально наблюдал за тем, как на втором часу их пребывания в этом отвратительно пахнущем вином и розой месте «очередная формальность» сопровождается жеманными полуулыбками и смешками, пока в чужой фужер все плещет и плещет новая добавка алкоголя. Эриний бы выплеснул его в эти приторные рожи — скребется по стенкам черепа чересчур заманчивая мысль, пока Суэ напротив смущенно качает головой и отодвигает, шестой, кажется, бокал. Сама невинность. Когда тоненькие пальчики лежавшей на диване рядом с Суэ весь вечер черноволосой девицы сжимают чужое бедро и кокетливо крадутся выше, под майку, Эриний невольно тянется к глоку в кармане. Практически первородный инстинкт, не затмевающийся бременем самосознания — защищать то, что по праву принадлежит ему. Прежний оттенок удовлетворения в груди сменяется сухим хворостом раздражением, мгновенно поджигается искрой мелочной липкой ревности. Он чувствует вкус желчи у себя на языке, когда бокал звонко приземлятся на стол. Смоляные кудри, падающие на глаза, оживлённая пьяная толпа и может, совсем немного, туманная злость от вида раскрасневшегося Суэ мешают добраться до ненавистного красного цвета в конце зала; забытые «прошу прощения» за испорченные туфли пары-тройки человек, чьё-то разлитое на белоснежную рубашку вино, учащённый пульс, пятнадцать шагов — и он смотрит в фиолетовые глаза меньше чем в метре от него. Вся шайка, собравшаяся вокруг, как коршуны над падалью, вмиг затихает: Эриния разглядывают с пренебрежением пять пар глаз, и одна — с щенячьей радостью. Суэ тут же оживленно приподнимается, чуть отталкивая черновласку; Эриний не может сдержать тонкой ухмылки. — Юн! – собственный псевдоним всё ещё режет слух — Ты что-то хотел? Выжидающая искренняя улыбка в противовес тихого раздражения окружающих. — Да. Прошу меня простить, — Эриний медленно обводит взглядом каждого из присутствующих, пачкает неприкрытым презрением, провокацией; и мягко, коротко проводит кончиками пальцев по загорелой руке, цепко сжимает запястье. — Но нам с господином Эрмием тотчас нужно обсудить некоторые детали контракта. Сливовые глаза слегка распахиваются в недоумении, около зрачков дрожит блик растерянности. Красиво. Остальные переглядываются: будто ненароком бросают ядовитые, свинцовые взгляды в сторону непрошенного гостя. Как первое предупреждение. Но Эриний не обратил бы внимания и на открытую угрозу, приставленную к виску — Суэ встаёт с дивана, роняет еще одно быстрое извинение и доверчиво следует за партнёром вглубь коридоров, подальше от толпы. Эриний успевает бросить последний взгляд на брюнетку — родинка под ее такими же чёрными, суженными от злости глазами чуть сдвигается.

———————————

Единственное, пожалуй, что понравилось Эринию в местной резиденции — наличие множества пустующих комнат. Они проскальзывают за первую попавшуюся дверь, за спиной щелкает замок; внутри оказывается намного темнее, чем в торжественной и приготовленной для гостей зале: надоевший бело-красный сменяется дорогим бархатом ночного чёрного и глубокого голубого сапфира. Даже золото здесь заменено серебром — И Эриний не может не подметить, насколько выигрышно смотрится в новой обстановке Суэ, выжидающе прислонившийся к двери. Глаза прищурены, руки недовольно скрещены на груди. — Что ты вообще делаешь? — срывается с чужих губ вместе с легким раздражением. Синие пряди падают на блестящие все той же игривостью, несерьёзностью глаза когда он в недоумении склоняет голову в бок — неизменная привычка. Эриний отзеркаливает позу напротив: опирается на стоящий сзади стол, скрещивает руки. Только подбородок его, в отличии от собеседника, слегка задёрнут вверх, и держится он настолько расслабленно, что практически жеманно, — а в угольных глазах стальная серьёзность. — Защищаю тебя. Знаешь, выполняю свою работу. — «А не обжимаюсь с кем-то-там во время переговоров» — он одёргивает себя от продолжения, шершавым краем ногтя больно царапая кожу. В глазах напротив сверкает уже реальная, но пока только зарождающаяся злость. Потухшие угольки, начинающие изнутри светить красным. — Твою работу? Брось! — Суэ отталкивается от двери, делая шаг на встречу. — Ты прекрасно знаешь, что это просто условность. — на секунду закатывает глаза, жестикулирует правой рукой куда то в сторону. Всегда эмоциональный. Эриний же держится на собственное удивление стойко и безразлично для человека, что готов разрыдаться перед задетым за живое взглядом любимых глаз; где-то между радужкой и зрачком читается отчётливое «меня не нужно защищать». Самое ужасное в том, что он знает, что это так. Суэ отлично, намного лучше него самого сложен, с самого раннего детства лично знаком с ужасами и мерзостями человеческих пороков, различными тонкостями ближнего, дальнего боя — знания, вшитые в его генетический ряд, заботливо переданные по наследству. Ему не нужен телохранитель, пускай это даже условность, а для Эриния — возможность, за которую он скрыто премного благодарен Теосу. Возможность хоть как-то оберегать, быть рядом чуть дольше, может, постоянно. Он просто не может оставить его одного, вновь заставить полагаться лишь на себя, только не опять, только не снова. Сердце сдавливает уже привычное чувство вины, оно же примешивает к горячей крови такую же горячую злость — на самого себя. — И как факт этой условности отменяет то, что эта такая же условная встреча затянулась слишком надолго и зашла, — секундная запинка, шаг навстречу, исцарапанные руки всё также плотно держатся у груди, — далековато? Он стоит и говорит слишком гордо, язвительно, — желчь, кипящая во всем теле, пробирающаяся в кожу и кости стремится выплеснуться наружу. И, кажется, это заразно. — Боже, только не завидуй — с чужих губ срывается подобие смешка. И Эриний решает не уточнять, кому — Торжество в самом разгаре! Я хочу, чтобы ты тоже хорошо провёл время и наконец отдохнул, а не думал всё время о том, как проходит эта, — он на секунду кривит лицо, снова пренебрежительно двигает рукой — встреча. Кажется, желание оберегать тоже заразно. Он заметил это еще в самый первый день их встречи: то, как Суэ яро отговаривал его «влипать во всю эту дрянь», как, чуть позже, выгораживал перед Теосом, как был готов чуть-ли не подраться с собственным отцом из-за предложения о работе телохранителя для новоприбывшего полезного ресурса, пусть даже условной, из-за того, что тот собирался поставить его в самый центр «всей этой дряни». Эриний, как человек полностью из них состоящий, видел, как друга каждый раз разрывают изнутри противоречия. Суэ рвался и метался меж двух огней: ходить преданным псом за своим новым партнером везде, где только можно, всегда быть рядом — готовым подставить плечо, помочь, дотронуться, даже если это подвергало опасности их обоих; и максимально рьяно защищать его от коварности здешнего мира — свести все контакты на нет, на все вылазки ходить исключительно одному, перед этим убедившись тысячу раз что Эриний где-нибудь дома, в безопасности. Но сам Эриний, конечно же, никогда не давал второму сценарию проиграться. Суэ не нужно защищать, потому что он способен прекрасно сделать это сам — Эриния защищать нельзя. «Суэ не нужно защищать» Эриний с легкостью выпьет смертельный яд, но не смирится с этим. — О, прости, но я почему-то не могу хорошо проводить время, пока перед моими глазами моего друга пытаются споить и... — сокращает расстояние, морщится и сужает глаза в самом настоящем нескрываемом презрении ко всему этому вечеру — воспользоваться. Слово слетает с губ горячим дыханием прямо в лицо напротив; опаляет участок открытой шеи, оставляя на нетронутой, невинной коже мерзкий след смеси гнева и кислотной ревности. Угольки в чужих глазах воспламеняются. — Ты серьёзно? — Суэ наконец отшатывается от него, — Ты думаешь я не способен провести простые переговоры? Понять, когда мне угрожает опасность? — Нет, ты не способен! Он знал, что не прав. Суэ не был глуп, не был наивен, хоть порой и вёл себя ужасно легкомысленно и самоуверенно. Он сказал это слишком резко, слишком нервно, слишком агрессивно. Потому что боялся. Он помнил, как Суэ, охваченный яростью, желающий отомстить за него был готов смело и бездумно пожертвовать собственной жизнью. Нет, тогда он не был способен оценить опасность. И Эриний до тремора рук и помутнения в глазах боится, что это повторится. Увы, его страх никого не уберёг – он лишь породил ревность, злость и задетые за живое, ошарашенные темные глаза напротив. Суэ не сводил с него взгляда, молча вглядывался в самую душу секунду, две, три. — Как скажешь. Голос больше не звучал громко и пламенно — скорее задушено и глухо. Суэ был словно перегоревший провод, лишь недавно оголённый и стрелявший яркими искрами: глаза сузились в оскорблении, сверкающий огонёк розового блеска в них ныне уязвлено побледнел до пурпурного; брови сдвинулись к переносице, тонкие губы слегка искривились. Он пытался разглядеть в Эриние причину, но видел лишь последствие. Эриний мог сравнить это с пыткой. Секунда, две, три, — И Эрмий разворачивается. ———————————— В связи с тесной духовной ассоциацией, в Аэде многие века существовала некая традиция, символизм: подарок в виде графина, набитого очищенными зернами граната и украшенный его веточкой с алым цветком означал признание в искренней, непорочной и чувственной любви. Чем краше была расписана посуда и чем больше цельных зернышек в ней лежало, тем глубже были хранившееся чувства. Суэ был готов собственноручно выплавить для Сяна резной изящный графин, расписав его сусальным золотом — он вышел бы чуть помятый по краям, с отпечатками пальцев на дне и приклеенной несколько раз ручкой, но искренним. Он бы намеренно отбросил в сторону скальпель и лишь чуткими пальцами нежно раскрыл твёрдую корку, не вредя внутренностям. Изранился бы в муторных долгих попытках, но раскрыл. В итоге он преподнесет прямиком к эрмиевским ногам наполненный ровно шестьюстами тринадцатью зернами, украшенный яркими пунцовыми цветками графин. Суэ был готов, намерен сделать всё это и больше для него, ожидая от Эриния взаимности: того же сердечного и тонкого раскрытия души; алых гранул и лепестков. Но Эриний, покрытый глубокими трещинами и медленно кровоточащий соком, не способен на сердечное и тонкое. Эриний мерзкий и грубый. Его постыдные, гонимые виной мысли о том, чтобы вкусить чужой сок медленно превратились в эгоистичное желание. Он бы сделал для Суэ то, чего не сможет сделать и дать ему никто другой сердечный и тонкий. Он бы к чертям разбил всю посуду, выкинул ножи; такими же любящими и искренними руками разорвал плод напополам, позволяя нектару убитых зёрен истекать куда то на чужое голое тело, чтобы с наслаждением испить. Как известно, гранатовый сок донельзя терпкий и зачастую кислый, он вызывает привыкание, иссушает все больше и больше с каждым глотком. Эриний бы стал зависимым от первой капли, попавшей на язык. Он никогда не сможет утолить свою мучительную жажду в нём. ————————————

Эриний несёт чушь.

Мысль, прокручивающаяся в голове снова и снова, как заевшая пластинка с ненавистной песней. Сначала от раздражения пылали щёки, потом, от злости, — уши, и когда позади хлопнула дверь сердце с каждым новым ударом начало отбивать все более и более громкие отголоски жгучей обиды. Суэ может стерпеть многое: спокойно закрывать глаза, смеяться в ответ на оскорбления и угрозы; с возрастом он попросту привык вариться в окружающей повсюду жестокости. Но он до треска зубов ненавидит когда его недооценивают. Ругань, удары, сломанные кости и кровь из носа третий раз за день это буднично, это успевшая стать рутиной и въевшаяся во все слои тела привычная боль. Это промолчать или машинально ответить — так, чтобы в три раза сильнее, наложить бинт, заткнуть ваткой и пойти дальше. Алый яд в черных глазах, их же блеск холодной, всегда чересчур расчётливой снисходительности и брошенное «нет, ты не способен» — это нежные родные руки, так им обожаемые, всегда прицеленные на душу и резко нажавшие на курок. Это застыть и молча смотреть на милое беспристрастное лицо, Это чуть позже раскалённое желание выхватить чужое оружие, доказать обратное.

Эриний несёт чушь.

Мысль бьется в голове и секундно размывает зрение, когда яркий свет зала вновь бьет в глаза своим золотом и белоснежным белым, ярким красным. Когда его вновь радушно приветствуют с ладонью на бедре и звоном полных бокалов. Она жжет горло, когда наконец принятое вино приятно стекает по горлу сладким мёдом, развязывает язык и бежит приятной дрожью по телу от игривых тонких пальцев на нём, во время предложения уединиться и обсудить детали на втором этаже, в приватной зоне. Когда он соглашается.

Возможно у Эриния были причины сказать это.

Пластинка одной заевшей мысли сменяется новой, когда Суэ краем уха улавливает перешёптывания оставшихся в зале двух человек. Когда идущие с ним трое почему-то торопятся, а в кармане брюнетки что-то звенит. Она заставляет спотыкаться на пороге, когда его заводят в бордовую комнату, всю обтянутую вельветом и тускло освещённую узорной люстрой прямиком над длинным столом в центре. Когда двое мужчин сразу проходят вглубь, поспешно оставляя его у входа. Резная тяжёлая дверь закрывается со звонким щелчком у Суэ за спиной. Только когда такие хрупкие пальцы черноволосой девушки со всей силы сдавливают его горло и прижимают к лицу пропитанную эфирную тряпку Суэ думает, что в чем-то Эриний все таки был прав. Спрятанный во внутреннем кармане пиджака нож глубоко впивается в худое бедро, мгновенно освобождает от удушения. Он слышит хруст задетой кости, пронзительный крик боли и, громче всего — гул собственного раздражения в голове. Это жалкое, мелочное и практически детское чувство обиды то ли на себя, то ли на всех тебя окружающих. Потому что Эриний оказался прав. Он слишком резко уклоняется от просвистевшей около уха пули, слишком быстро пересекает разделявшие его и нападающих шесть метров и начинает драку смазанным ударом в солнечное сплетение, дав эмоциям слишком сильный над собой контроль. Он бьет, прикладывая всю силу, растрачивая ее на бесполезные, но болезненные выпады и удары, вымещая на чужих телах всю свою скребущую кости досаду и злость. И, когда после четкого удара в лицо из носа хлещет кровь, а в глазах на долю секунды темнеет, Суэ понимает, что злится на самого себя. Не на Эриния, которого он негласно, сам себе пообещал оберегать до последнего удара сердца, а в итоге лишь заставил волноваться за себя, заставил снова беспокоится о чем-то связанном с их «работой». Проявил слабость. Осознание допущенной глупой ошибки, собственной недальновидности заставляет ногти до кровавых следов впиваться в ладони, схватить попавшего под горячую руку соперника за волосы с яростным желанием вырвать их вместе со скальпом. Глухой удар о стол, дыхание сбилось со своего привычного ритма окончательно, сердце вот-вот вырвется из груди, не способное принять и выдержать столько — в сознании осталось двое из трёх. Суэ оборачивается на промелькнувший сзади силуэт. Машинально заносит окровавленный кулак для очередного удара, И встречается взглядом с жалостливыми, полными слёз смоляными глазами раненной брюнетки. Он отшатывается, сам не понимая почему чувствует себя будто под прицелом пистолета — мерзко знакомое чувство. Когда Суэ замечает под слоем смазанной туши родинку около ее правого глаза он понимает, что курок спустили, а свинцовая пуля оставила вместе с собой в виске осознание: «Если я настолько слаб, что не смог защитить себя, как я могу защитить его?» Тело, поддавшееся вдруг какому-то странному бессилию, невольно пробирает дрожь: его будто окатили ведром ледяной воды, смывая грязь застелившей глаза и рассудок нелепой злости. Оставляя уязвимое сожаление. Это он был тем, кто позволил Эринию вступить в их организацию, тем, кто уже проявил слабость однажды, втянув его во все это месиво. И он остается тем, кто все еще недостаточно рассудителен, хладнокровен, осторожен, Остается слабым. Глаза стоят на мокром месте, Суэ будто парализован, когда слышит сзади щелчок предохранителя. Он даже не успевает полностью обернуться. Первое, что он слышит, — два громких выстрела. Первое, что он видит, — это падающее на пол мертвое тело с выпавшем из руки пистолетом и со сквозной дырой от пули в голове. Суэ медленно, как в покадровой съемке поворачивается обратно в сторону двери. На него смотрят чёрные глаза. Нет, не смотрят, — обгладывают взглядом до костей. Он никогда не видел Эриния таким. Смоляные кудри выбились из ранее аккуратного хвоста, выскочившие пряди заслоняют бледное, будто бледнее обычного лицо — словно он зарывался в волосы руками или бежал. И взгляд. Суэ знал Эриния во многих состояниях: когда он боялся, рыдал, злился; помнил выражения лица и глаз. Но сейчас ему казалось, что его взгляд выражает всё из этого и пустое ничего одновременно. Зрачки в порыве знакомой ему ярости сужены до чёрных мелких точек, глаза открыты шире обычного, будто в испуге, но блеск их металлически хладнокровный и алый. Суэ никогда не видел Эриния таким безумным. И от этого почему-то перехватывает дыхание. Эриний напоследок обводит его нечитаемым взглядом с головы до ног, прежде чем схватить лежащую рядом и всё еще плачущую брюнетку за волосы. К алому блеску добавляется что-то новое — холодящее презрение, и,

Слышится ещё один выстрел.

вновь вернувшееся извращенное удовлетворение. Теперь они одни. Оба в крови: Суэ в своей, Эриний — в чужой. Оба снова непрерывно съедают друг друга взглядом: химическая смесь раскаленного угля и потемневшего от влажности пурпура. Суэ вздыхает, подбирает слова, — Эриний сокращает расстояние и накрывает его губы своими. В этом нет ни капли невинности, тонкости и сердечности первого поцелуя влюблённых. В этом лишь истерзанные в кровь губы и желание. Это прорыв плотины, стоны и вздохи, мертвая хватка на талии, графин воды после многих лет жажды, графин гранатового сока. Эринию кажется, что он наконец-то сошёл с ума. Ему казалось, что он теряет рассудок с каждой минутой, проведённой с Суэ, когда он не мог дотронуться до него, взять его как положено. Тормоза, удерживающие его, медленно но верно расшатывались с каждым взглядом на приоткрытые сахарно-розовые губы, оголённые участки тела с этими дьявольскими, виднеющимися из под края одежды веснушками. Но все возможные тормоза и провода оборвались окончательно, когда Эриний увидел Суэ здесь, в этой проклятой багряной комнате — всего в крови и ссадинах, с направленным на затылок дулом пистолета. Он выстрелил, не думая ни секунды. Он никогда не думал долго, если дело касалось его безопасности. Но тут, прямо под ярким светом золотой люстры, — тут Эриний мог потерять Суэ навсегда. Осознание, страх, второй выстрел, желание, и последние крохи собственного рассудка утонули в жарких приоткрытых губах. Он мог его потерять, и теперь уже не отпустит Эриний слизывает засохшую кровь с мягких, несмотря на всё приторных уст и болюче вгрызается в них зубами, проливая уже свежий нектар. Суэ громко стонет и тут же на секунду отрезвляется, будто ангел, испуганный собственным грехопадением — оттягивает его за кудри, смотря в глаза распалено и жаждуще, но всё еще пытаясь сохранить где-то на дне радужки холодное самообладания. Тщетно. — Что ты вообще делаешь? — тихо срывается с губ вместе с тяжёлым горячим дыханием. — Защищаю тебя. Оставшиеся крупицы холодного самообладания успешно тают в протяжном жарком стоне, когда Эриний спускается к шее и вгрызается в тонкую нежную кожу, зализывает следы от чужих пальцев, что пытались недавно удушить. Он чувствует лучшее в своей жизни насыщение каждым пророненным Суэ вздохом, стоном; широко лижет адамово яблоко и испытывает до них же самую мучительную жажду. Окружающие всегда подмечали его ненавязчивую, будто слившуюся с собственным естеством элегантность и словно благородных кровей грациозность. Но сейчас Эриний чувствовал себя изголодавшейся до плоти и костей дворовой псиной, годы сидевшей на цепи и с нее сорвавшейся. Суэ хотелось до дрожи в коленях, до зуда под кожей, Суэ хотелось разорвать на части и хотелось любовно склеивать каждую его малейшую трещину в душе и теле. Никто в этой и во всех последующих жизнях не сможет вызвать в Эриние такое желание. И он знает, что это взаимно. Никто, кроме него. Укусы становятся сильнее, мычание, стоны всё громче, Суэ зарывается в его волосы теперь только с целью притянуть еще ближе, впитать опаляющее дыхание себе в кожу, сплестись воедино на субатомном уровне. Сделать вид, будто они уже не связаны посмертно. Эриний спускается к ключицам, прижимается губами к таким заветным веснушкам и запускает холодные пальцы под майку, поглаживая распаленную кожу, царапает ногтями. Суэ роняет голову на его плечо и практически всхлипывает. — Эриний...Блять, — очередной засос, очередной вздох — я прошу тебя- К уже готовым умолять губам прижимается палец. Эриний отрывается от истерзанной шейки, томным взглядом обводит чужое заалевшее лицо. Красиво. Палец сильнее надавливает на нижнюю губу. — Сегодня ты слишком много болтаешь, — он наклоняется к уху, прикусывает хрящ перед тем как перейти на обжигающий шёпот — возможно мне стоит наконец заткнуть тебя. Две фаланги погружаются в горячий мокрый рот, собственный же язык обводит краснеющее от стыда ухо, — Суэ всхлипывает куда в шею дрожащее смазанное «пожалуйста» и у Эриния кружится голова. Он опирается на стоящий сзади стол, меньше чем в метре от них по белой скатерти расплылось кровавое пятно и лежало бездыханное тело, но Эринию плевать на всё пока Суэ, словно податливый кусок глины, плавится у него в руках и падает на колени, стоит ему надавить на широкие плечи чуть сильнее. Пока его израненные от нехватки касаний и ласки пальцы зарываются в синие волосы, ближе и ближе подталкивая к ширинке, а Суэ бегло расстегивает золотую бляшку ремня. Он всегда смотрел с каким-то безоговорочным обожанием: сверху вниз, когда ранними утрами тихо любовался спящим разнеженным лицом, — и снизу вверх, когда Эриний несколько раз проезжается мокрой от смазки головкой по таким же мокрым губам. Всегда безусловная преданность и страсть. Он открывает рот как можно шире, так искренне стараясь, послушно высовывает язык и смотрит. Выжидающе, нетерпеливо. Эриний расценивает это как приглашение. Тонкие пальцы, игриво играющие с прядками сменяются мёртвой хваткой жаждущих рук у корней — он резко входит в горячий рот наполовину длины с первым за вечер громким стоном. Суэ мычит и задушенно кашляет, туман похоти в глазах смешивается с влажностью застывших в них слёз. И Эриний уже слишком лишился рассудка, чтобы ругать себя за то, что он прибывает в экстазе от этих звуков и слёз в милых глазах. Он безгранично обожал быть причиной самых ярких эмоций на этом прелестном лице — быть единственным, кто может заставить Суэ громче всего смеяться, плакать, злиться, любить; и если раньше Эриний постыдно отгонял от себя навязчивые мысли, впадал в очередное самопорицание, то сейчас он глубоко трахал его горло, чтобы увидеть обжигающие щеки и падающие на пол капли. Суэ хотелось довести до края в самом понимании чувства. Он нежно вытирает влажные дорожки с его лица, только чтобы освободить место для новых. Выходит, дав передохнуть пару секунд, чтобы потом вновь загнать член в глотку, чтобы услышать заглушённые хрипы и разбивающиеся о паркет слёзы. И так раз за разом. Сознание приятно щекотала мысль о том, что его дорогой Суэ был готов принять всё, что Эриний даст ему. Когда он снова остаётся внутри до самого основания ладонь спускается к шее, гладит загорелую покусанную кожу и легонько сдавливает бледными пальцами около кадыка, чтобы почувствовать собственное возбуждение. Чтобы заставить его почувствовать это. — Тебе очень идёт быть таким. — собственный голос слышится непривычно хриплым и с тем же медово-тягучим. «Моим» — остаётся невысказанным. Суэ хмурит брови, мычит что-то в ответ, и Эринию очень жаль, что он не может понять его. Он напоследок с удовольствием окидывает взглядом беспорядок, сидящий у него в ногах: уложенные специально для важного мероприятия волосы растрепались по всему лицу, спутались в его руках, покрасневшие глаза смотрят из под ресниц совершенно разбито, бессмысленно; такие податливые губы обтянуты вокруг члена, с подбородка капает слюна, смазка и немного крови. Если бы Эринию сказали изобразить пошлость, то он бы запечатлел на холсте это зрелище. Впрочем, если бы нужно было изобразить совершенную красоту, то картина была бы идентична. Он выходит из мокрого рта со звонким влажным звуком, и Суэ хрипит, жадно начинает ловить ртом такой недостающий воздух. Ему необходим отдых и кислород. Но его тянут вверх за волосы, заставляя встать и прислониться бедрами к дубовому дереву стола — кусают уставшие губы, втягивают в очередной жаркий и алчущий поцелуй. Ведь Эриний способен заменить собой и то, и другое. Чужая одежда слетает также быстро как и истончается их терпение: белый пиджак уже валяется ненужным мусором под ногами, рядом с ним падает майка. Эриний отстраняется, благовейно осматривая открывшийся перед собой ренессанский нагой шедевр. Начинает с низа: подушечками пальцев очерчивает выглядывающую из под пояса алую татуировку лилии. Она пускает корни ниже, в паху, и он знает, что сегодня еще увидит ее полностью. Меж тем руки крадутся выше, пересчитывают кубики пресса и ребра, и наконец добираются до долгожданного десерта — пальцы обводят соски с пошло блестящими серебряными штангами. Когда Эриний увидел их впервые в голову пришли одна за другой две мысли. Первая: неверие собственный глазам. Вторая: желание проверить, насколько они чувствительны. «Простой интерес» — подумал тогда он, с пунцовыми кончиками ушей и щеками, и отвернулся. Насколько бы удивился тот Эриний двухлетней давности, увидев, как его сокровенная фантазия извивается в его же руках? Стоит слегка сжать бусину соска и втиснуть ногу меж крепких бёдер, надавить коленом на ширинку — и Суэ тут же вжимается в него сильнее, хныкает в плечо. Эриний знает, что тот почти на грани, и знает, что дразнит его намеренно. Он отстраняется, обхватывает чужой подбородок пальцами, медленно-нежно ведет вверх по скуле. — Steaua mea, – Эриний наклоняется, пальцы осторожно гладят везде, куда только могут дотянуться: шея, волосы, щёки, — ты хочешь больше? Он знает ответ, он знал его всегда. Вопрос лишь ласкает его эгоизм, позволяет слышать сладкий томный голос больше. — Да, — он звучит и выглядит всё так же разбито, но Эриний слышит появившиеся нотки уверенности, вызова — я хочу всё. Тихое «пожалуйста» растворяется между слившихся вновь губ, в шумном вздохе, когда худые пальцы скользят по низу живота, и в блаженном стоне, когда они наконец-то касаются возбуждённого члена. Эриний ведет языком по ушной раковине и продолжает шептать. — Тогда тебе придётся еще немного постараться. Он ловит губами мурашки, ведет дорожку из мокрых поцелуев и укусов вплоть до серебряных штанг. Он чувствует, что спустя месяцы и годы дорвался: кусает, зализывает, обсасывает, чувствуя холодящий вкус металла на языке вместе с горячей приторностью. Пока правая рука метается по груди, игриво дразнит то одну, то другую просящую внимания бусину, левая лениво проводит по всей длине вверх и вниз, практически хлюпая от количества предэякулята; надавливает на головку и выбивает пару дрожащих вскриков. Суэ рассыпается, плавится в его ледяных руках: ёрзает, не зная, куда себя деть, пытается отстраниться от избытка ощущений и притягивает еще ближе, не желая отпускать ни на секунду. Зарывается ладонями в смоляные волосы, пытаясь оттащить от измученной ласками груди и сильнее толкается в кулак. Эринию кажется, что он сейчас держит сложный механизм с кучей кнопок по всему периметру. Нажмешь там – он запрокинет голову в тягучем стоне, зажмёшь тут — и он спрячет голову в его макушке, выдыхая и всхлипывая. Но ему нужно разломить этот напичканный кнопками корпус и увидеть яркие искры в проводах, спрятанных внутри. И он чувствует, что близок. Суэ нетрудно довести до края: Эриний последний раз надавливает на истекающую щель и одновременно с этим особо сильно прикусывает сосок — и тот с прерывистыми громкими стонами и хныканьем изливается в чужой кулак. Он вновь не дает ему отдышаться, широко лижет ключицы и в них же шепчет бессвязную грязную похвалу. Суэ дрожит, потому что каждый миллиметр его кожи после оргазма все еще чувствителен до предела. Эриний резко поворачивает его спиной к себе, вжимается в горячее тело и наконец оголяет нижнюю часть полностью, потому что больше не может игнорировать собственное возбуждение. Он оставляет укус на загривке и надавливает на широкую спину, заставляя прогнуться и опереться руками на стол, прежде чем наконец-то спуститься холодными пальцами, мокрыми от спермы, к ложбинке меж ягодиц. Суэ мычит и тяжело дышит, когда первый палец погружается внутрь, и Эриний не может перестать любоваться открывшимся для него видом загорелой спины: белесые веснушки перебрались и сюда, сливаясь в одно сплошное созвездие вместе с распустившейся наполовину спины такой же белой татуировкой узористых цветков. Суэ, несомненно, был высечен Богами исключительно для поклонения и обожания, исключительно для него. Пальцы свободной руки проводят по высеченным на коже бутонам, пока вторая медленно движется внутри разгоряченного тела; взгляд случайно цепляется за стоящее на белой скатерти вино — то самое, мерзкое с запахом роз, и в затуманенной голове рождается отдающая тянущим возбуждением в паху идея. Что ж, если так, то Эриний был намерен поклоняться. Руки хватают охлажденную бутылку и откупоривают пробку. Суэ оборачивается на звук — и с розовых губ срывается стон, когда холодная жидкость течет по спине, а внутрь входит ещё один палец. Эриний двигается внутри резче, мычит от удовольствия и наслаждения вкусом первой капли на языке. Тягуче медленно начинает слизывать алкоголь с поясницы, с блаженством испивает то, что раньше казалось до одури гадким. Суэ обладал удивительной способностью делать лучше всё то мерзкое, что окружало их. Будь то их пропитанная запахом табака комната с постоянно разбитыми зеркалами, их рабочий коллектив, состоящий в основном из обречённых зависимых и поставляющих, или сам Эриний. Ведь когда он, лишённый всякого смысла и чувств, имевший при себе лишь нескончаемую ненависть, встретил такого живого, до тошноты человечного Суэ, он начал лихорадочно желать. И если у дефектного него и впрямь была какая-то неизлечимая лихорадка, то он знает, — Суэ будет единственным его лекарством и освобождением от самого себя. Приторное вино на горячей коже ощущается ничем иным как божественным нектаром: язык ведет выше, обводит каждый белый цветок, жадно сосет и кусает лопатку, потому что Эриний не может перестать вонзать зубы, пытаться отметить своими следами трепещущее тело. Потому что Суэ хотелось сожрать, но алые засосы, что позже заплесневеют в синяки, было лучшим, что он мог позволить себе сейчас. Эриний разводит пальцы внутри на манер ножниц, приставляет ко входу еще один. Рот перемещается по позвонкам, и когда он оставляет последний мокрый засос на затылке, то отчетливо ощущает в испитом с чужого тела алкоголе нотки граната. — Я так хочу тебя, — Эриний добирается до уха и судорожно выдыхает, отчаянно трахает Суэ тремя пальцами и прижимает ближе к себе, обхватывая шею худой ладонью; лижет собственные укусы на затылке. — Всегда хотел. Суэ хочет сказать что-то в ответ, что он тоже, что Эриний это единственное, что ему когда-либо было нужно и будет, что нет никого лучше и роднее. Но любые связные мысли моментально исчезают из головы, их заменяет досада от потери тонких пальцев внутри, и, секундой позже — подобное эдемскому удовольствие от такого правильного ощущения наполненности. Эриний входит полностью одним слитным движением и замирает, прислушивается к чужому бешеному сердцебиению. Всё происходящее кажется таким до ужаса неправильным и порочным: он, не сдержавшись, срывает один за другим прекрасные лепестки незабудки, вместо бережного ухода за ними лишь поддаётся своим животным порывам и греховному вожделению — обрывает эту невинную, яркую живость только для себя, чтобы никто иной не взглянул на лишённый красоты своей свободы цветок. Эриний не был способен на созерцание и мечты, он был рождён чтобы обладать. И он знает, что должен выставить на передний план свою неизгладимую перед Суэ вину, думать, что он достоин большего, достоин кого-то платонически нежного и чувственного, но перед глазами продолжают мелькать воспоминания о чужих пальцах на крепких бедрах и торсе, а под ним прямо сейчас сгорает от похоти горячее желанное тело. И Эриний никогда в жизни не посмеет дать кому-то другому вкусить этот, запретный для него самого, плод. Он начинает двигаться резко, но все еще аккуратно, выбивая из приоткрытых губ лишь томные вздохи и мычание; сжимая в руках талию, будто пытаясь вжать в чужую кожу свое липкое собственничество. Видит, как Суэ дрожит и что сильные руки уже еле способны опираться на стол, как с каждым толчком он все больше начинает разрушаться. Он оборачивается с жалобной мольбой в глазах, прогинается в пояснице до боли, лишь бы стать чуть ближе к чужому лицу — просит поцелуя. Но Эриний, разбалованный мягкими губами, за сегодняшний вечер ими пресытился. Как курильщик, попробовавший в первые наркотик, он больше не терял голову от никотина, теперь ему нужно было только больше больше и больше. Всё и без остатка. Он наклоняется в ответ, практически полностью выходит из жаркого тела, опаляет тянущиеся в надежде уста горячим дыханием. И резко хватает за волосы, прижимая лицом к дубовой поверхности и грубо толкаясь обратно, задавая новый, жесткий темп. Суэ громко стонет в белую скатерть; Эриний знает, что скоро услышит заветные всхлипы. Лишь он один мог подмять такого гордого Суэ под себя как ему угодно, мог и без поцелуев превратить его упрямство и сильное, закаленное тело в стонущее и плачущее месиво. От этой власти возбуждение распалялось всё сильнее и сильнее. Эриний прижимал его все ближе к столу, согнулся сам, только чтобы быстрее вцепиться скучающими по нежной коже зубами в сладкую плоть. Каждый новый толчок — новый укус и засос. Он перестал слизывать выступающую кровь, позволял кармину украшать голую спину и разбавлять своей вульгарностью безгрешный белый. Суэ до безумия шел красный. Этот контраст с кобальтовыми волосами и живописная гармония с загорелой кожей. Слишком хорошо, слишком аппетитно. Их секс это не духовный идеал из аэдовских опусов, он не про единение и гармонию душ. Ведь у Эриния на месте ее звенящая чёрная пустота, а Суэ был обречен эту пустоту обожать. Это выплеснувшееся наружу, месяцами копившееся желание, в заточении мутировавшее в первобытную страсть. Это про шатающийся стол, кровь на их телах, слышную из зала музыку и выбивавшемся воздухе из лёгких каждым ударом члена по простате. Эриний знает, что не продержится долго. Он был готов кончить от одного только вида разваливающегося под ним Суэ, физические же ощущения срывали крышу окончательно. Их страсть не могла бы быть чем-то долгим — это минутный порыв, утоление низменной потребности. Потребности в друг-друге, потребности в том, чтобы хотя бы ненадолго слиться воедино. Это ощущение обжигает, словно кислота, и Эринию это ужасно нравится. Ему нравится сильнее вбиваться в податливое хныкающее тело, тянуть за мягкие обожаемые волосы и любить Суэ. Поломанно, извращенно, всепоглощающе и искренне. Так, как он способен. Они близки к краю. Ладонь перемещается на свое излюбленное место — шею. Эриний тянет его ближе к себе. Пересчитывает губами позвонки, тяжело дышит и в приближающейся ни то агонии, ни то эйфории, кусает плечо. — Мой, — срывается лихорадочно куда-то в затылок между томными вздохами и стонами. Как что-то естественное и само собой разумеющееся. Тихо настолько, чтобы мог услышать только он. И он слышит. — Твой, — очевидный и дрожащий всхлип, в котором был весь этот вечер, все эти два года и невысказанные слова. Они им сейчас не нужны. Им нужны лишь «мой» и «твой», розы и красный, последние громкие стоны и искры перед глазами от наступившего оргазма. Эриний изливается внутрь, Суэ — на белоснежную скатерть; он бесшумно обмяк в холодных руках, способный лишь тяжело дышать, прислонившись лицом к столу. Будто бы после нервного срыва, все силы и эмоции вытекли вместе с кровью, слезами и потом. Но не чувства. Их не стало меньше, никогда не станет, лишь ненадолго исчезли силы их проявлять. Чувства же останутся с ними самым страшным проклятьем и благословением на все жизни, будут разрывать изнутри душу и тело с каждым днем всё больше. Эриний падает, прислоняется лбом к горячим лопаткам и бесшумно роняет в теперь подобно его израненную кожу слёзы. ——————————— Когда вся посуда разбита, кожура разорвана, а сок пролит и испит из желания, Можно ли назвать это любовью?