Кошмар наяву

      Встречи с Катакурой становились всё более невыносимыми. В чём заключалась причина этого, Хамбэй понятия не имел. Ничего ведь ровным счётом не изменилось: пленник и надзиратель — они оба до сих пор исправно исполняли свои роли. Но ноги на пути в темницу еле отрывались от деревянных панелей пола, а рука то и дело норовила опасть, так и не коснувшись решётки, за которой сидел Катакура. Это Хамбэй в себе почти ненавидел — столько сил приходилось тратить, чтобы выглядеть в чужих глазах прежним, сколько вместе с тем упускалось возможностей направить их в более перспективное русло. И всё-таки он неизменно шёл в темницу. А для чего, уже сам не представлял. То, что Катакура ни при каких условиях не присягнёт Тоётоми, ему давно было ясно как день.       «У меня мало времени, но я продолжаю тратить его впустую», — уязвил сам себя Хамбэй. Но вопреки этому не отказался от своего намерения.       — Добрый вечер, Катакура-кун, — как всегда непринуждённо и как всегда через силу произнёс он, только переступил порог темницы. — Как тебе сегодняшний ужин? Может, есть какие-нибудь пожелания? — вопросы дались ему уже много легче.       Ответа ожидаемо не последовало. Так было каждый раз, поскольку дух Катакуры со дня заточения нисколько не угас. Ел он только затем, чтобы поддерживать силы — любая просьба или жалоба ознаменовала бы его поражение, а значит, и признание им статуса подчинённого Тоётоми. Такой благодати Хамбэй уже давно не смел ждать. Спрашивал же он, скорее, поддерживая установившуюся между ними традицию. Поэтому всё было как всегда. Но несмотря на предсказуемость происходящего, Хамбэя охватило мрачное предчувствие. Словно что-то всё-таки шло не так…       Не зацикливаясь на этом ничем не подкреплённом предчувствии, Хамбэй сделал два шага вперёд и развернулся лицом к Катакуре. На мгновение его губы исказила злорадная улыбка. Вид пленённого соперника разжигал у него в груди пламя, отличное от рождённого болезнью, — он ликовал, преисполнялся гордости за себя, способного сейчас смотреть свысока. К счастью, ему быстро удалось вернуть контроль над собой и улыбка стала как всегда приторно вежливой. Тогда Хамбэй, поддерживая всё ту же традицию, задал ещё один вопрос:       — Ты так и не передумал?       Наконец Катакура зашевелился. Открыл глаза и поднял взгляд на Хамбэя, словно только теперь в разговоре появился смысл. Это тоже было как всегда. Хамбэй ожидал услышать дальше короткий отказ или более длинное признание вроде «Масамунэ-сама для меня единственно возможный господин». Однако напрягся, получив вместо этого нечто, выходящее за рамки установившейся традиции:       — А ты не передумал? Или тебе всё ещё не ясна причина, которая побуждает тебя приходить ко мне снова и снова?       — Причина? — удивился было Хамбэй. — Она всё та же — я хочу видеть тебя в рядах превосходной армии, коей может быть только наша, — продолжил он, не изменив традиции. Пусть сам уже своим словам не верил.       — Кого ты пытаешься обмануть: меня или себя? — сделал незамедлительный выпад Катакура.       Воздух из груди Хамбэя будто выбили. Слишком поздно, но он понял — его видят насквозь, а значит, смысла прятаться под маской нет. Вот только перестроиться у него не имелось возможности. Роль должна быть исполнена до конца строго по сценарию: без внесения правок и импровизаций… без внедрения собственного мнения.       — Я говорю правду, — стараясь сохранять прежнее выражение лица, ответил Хамбэй. — Тоётоми обязательно объединит Японию, и мне бы хотелось, чтобы к тому моменту ты был на нашей стороне. Меня опечалит потеря такого выдающегося ума.       Пожалуй, в это он ещё продолжал верить. Всё-таки Катакура был слишком хорошим стратегом, чтобы позволить ему умереть впустую.       — Забавно, что ты себя же не слышишь…       Тело Хамбэя застыло от одной только интонации ставшего уже привычным голоса. Она никак не могла принадлежать сдержанному и честному Катакуре, говорившему подчас грубо, но не опускающемуся до откровенных высмеиваний. Липкая, как смола, и сладкая, как мёд, — своя собственная. Хамбэй сжал руки за спиной, стремясь скрыть накативший на него ужас. Но его губы предательски дрогнули, стоило на лице Катакуры появиться улыбке. Приторно вежливой, так нагло имитирующей собственную.       — Тогда смотри, — продолжил Катакура чуждой интонацией с чуждой же улыбкой на лице. — Может, так тебе наконец всё станет ясно.       Что именно ему должно стать ясно, Хамбэй пока не понимал, однако одно он осознал и был в том уверен — всё не более, чем исполненный бредом сон. Иначе с чего бы Катакуре изображать его собственное отражение?       — Вот то, чего ты добиваешься. Оно выглядит так. И знаешь, почему?       «Молчи!» — в мыслях кричал Хамбэй. Губы же его не слушались. Как впрочем и тело. И сколь бы сильным ни было желание сорваться с места и ударить наотмашь ножнами, он не мог этого сделать. В собственном же сне у него отняли власть, отобрали неизменную роль надзирателя. Хамбэй всецело ощутил себя пленником.       В качестве подтверждения, совсем сейчас ненужного, Катакура поднялся с колен и выпрямился во весь рост. Он оказался выше на голову, шире в плечах — куда более сильный, чем мог бы стать Хамбэй. А учитывая, что ему дано было видеть людей насквозь, ещё и куда более умный. Даже здесь единственным, кто чего-то не понимал, являлся не Катакура. Хамбэй потерпел поражение по всем фронтам.       — Потому что ты мне завидуешь, — заключил Катакура, смотря теперь свысока.       Под его взглядом Хамбэй почувствовал себя совсем уж ничтожным, не представляющим собой ничего. Такого жаль было даже добивать — слишком много чести. Но Катакура оказался неумолим.       — Тебе всё ещё не ясна причина зависти? — тяжко вздохнул он, и у Хамбэя поникли плечи. — Ты до сих пор убеждаешь себя, что дело в уме, в силе… Так и продолжаешь смотреть на людей как на инструменты. Когда на деле же ответ прост и оттого не менее жгуч — в отличие от тебя, во мне видят человека.       — Нет… я не… завидую, — запоздало возразил Хамбэй.       Тело его не слушалось, потому запрокинуть голову у него не получилось. А вот поднять взгляд на лицо Катакуры ему удалось. И только он посмотрел в глаза превзошедшего его соперника, как сон подошёл к концу.       Очнулся Хамбэй ожидаемо в своих покоях. Кожа его нагрелась под влиянием болезни, и скатывающийся по ней пот оттого показался ледяным. Может, то было и пагубно для здоровья, но он отказался ложиться вновь. Спать ему больше не хотелось. По уже устоявшейся традиции Хамбэй объяснил это своей болезнью и нашёл выгоду в том, что потратит время на пользу. От сна же он отмахнулся, списав всё происходившее там на вызванный температурой бред.       Однако когда Хамбэй вытирал с себя пот, он невольно вспомнил взгляд Катакуры. Не презрительный, как можно было ожидать из сюжета сна, а сочувствующий. И более того — исполненный чужой болью. Всё это само по себе не тронуло бы Хамбэя, но было ещё одно, уже заставляющее сердце сжиматься в комок. В глазах Катакуры стояли слёзы.