Наваждение

      Поцелуй. Ещё один. И Бенкендорф полностью теряется в чувствах. Испуская томный вздох, он поднимает веки, и взгляд его, затуманенный и сонный, встречается с янтарно-карим блеском, что заметен даже в ночной темноте.       На обнажённой груди ощущается слабое давление горячих ладоней, а тело приятно сжато стройными бёдрами. Руки, согнутые в локтях, обессилено лежат на подушках, и как бы не хотелось потянуться ими к каштановым кудрям, Александр не в состоянии этого сделать. Он словно под сладким дурманом, и ему лишь бы так лежать и любоваться своим властителем, который так вожделенно и желанно смотрит сверху, что полностью пленит собой.       Очарованный, граф чуть шире приоткрывает рот, чтобы вобрать больше кислорода в лёгкие, и император, пользуясь случаем, вновь наклоняется к нему и припадает к сухим губам, смачивая и сминая их. Он не настойчив, наоборот, достаточно мягок и нежен, ведь именно такая ласка как раз и нужна его суровому шефу жандармов, чья служба проходит под гнётом бездушия и жестокости, от которых требуется избавление. И как ему не помочь? Император же должен заботиться о своём главном подданном, не так ли?       Конечно, так, и вот Бенкендорф чувствует, как поцелуи плавно соскальзывают на подбородок и опускаются к шее, как длинные пальцы, оказываясь на затылке, цепляются за волосы и аккуратно тянут их назад и как размягчается тело, когда Николай вытягивается, полностью вдавливая его в постель. Нога императора проваливается меж ног графа, раздвигая их, а приятное давление бедром на затвердевшую плоть и вовсе заставляет согнуть колени и сильнее прижаться к государю. До окончательного безумия Александра доводит льняная рубашка, что ласково трётся о торс, даря прохладу разгоряченной коже.       Не выдерживая, Бенкендорф хватает Романова за плечи, собирая в кулаках тонкую ткань с острым желанием её разорвать, но ослабляет хват, когда слышит французское урчание над ухом. Он не разбирает слов, кроме повторяющегося «мой», поскольку они смешиваются с его собственными сдавленными стонами, что словно эхом отражаются от стен.       Однако раздеть императора или хотя бы оголить небольшой участок его кожи (первое кажется чем-то запрещённым) всё же очень хочется, и Александр, перемещая руки на шею, ловко распускает туго затянутый платок и забирается под него пальцами. Вскоре кусочек ткани слетает в сторону, а генерал уверенно притягивает к себе государя, вынуждая поцеловать себя в губы.       Николай не возражает подобному своеволию и позволяет на короткое мгновение завладеть собой. Любимый питомец заслуживает лакомство за послушание, верно?       Безусловно, и потому Бенкендорфу дозволено поглаживать ладонями шею и плечи и протолкнуться языком в рот властителя. Александр упивается каждой секундой вверенной ему власти и наслаждается ею сполна, пока император не отстраняется. Печальный взгляд от столь сладкой потери сталкивается с хитрым прищуром, но в миг превращается в удивлённый, когда ладонь императора опускается на член. Романов, улыбаясь, чмокает Бенкендорфа в кончик носа и проводит рукой по возбуждённому органу, наблюдая за реакцией так, будто видит её впервые.       От медленных, но настойчивых действий со вздрагивающих губ слетают более громкие, отчётливые стоны и прикрываются глаза. Дыхание Александра учащается, когда воображение предельно точно вырисовывает картинки дальнейших действий государя, и напрочь сбивается, когда они превращаются в реальность.       Николай проводит языком по пульсирующей вене и обводит им головку, оставляет пару поцелуев и не спеша вбирает член в рот. Упираясь рукой в бедро генерала, тем самым исключая лишние движения, император продолжает неторопливо ласкать его, постепенно доводя до исступления. Такая своеобразная пытка всегда нравилась Романову и никогда – Бенкендорфу, которому постоянно хочется достичь пика удовольствия как можно скорее, чтобы, наконец, перейти к удовлетворению императора. Правда, до второго пока что не доходило… Или Александр запамятовал?       Сейчас неважно. Темп становится быстрее, губы всё плотнее прилегают к члену, который пальцами массируется у основания, и граф уже готов излиться на государя, но…              … он резко открывает глаза.       Ничего, точнее, никого. Это всё сон. Очередной чёртов сон, который Бенкендорф видит далеко не в первый раз, и это начинает его пугать. Стоит ему задержаться на работе допоздна и остаться ночевать в гостевых комнатах дворца, как ему снится Романов, ублажающий его и доводящий до изнеможения.       Граф не понимает, откуда берётся его влечение к государю, что рождает столь откровенные сновидения и что заставляет его в прямом смысле хотеть мужчину. Возможно, это последствие часто проводимого времени вместе, ведь генерал сопровождает Романова абсолютно везде, но разве этого достаточно для такого тесного сближения?       Потирая глаза, Александр вздыхает, и в голове его неосознанно всплывают воспоминания вчерашнего вечера, когда он, покидая свой кабинет в десятом часу вечера, встретил в коридоре Николая Павловича.       Император пожал ему руку, поинтересовался самочувствием и, не взирая на положительный ответ, всё же предложил приготовить комнаты и подать ужин. Отказывать государю в гостеприимстве – верх неуважения, тем более со стороны такого преданного подчинённого как Александра Христофоровича, а потому ему приходится согласиться.       Ужинали они в гостиной, относящейся к покоям графа, при тусклом освещении двух канделябров, обсуждали государственные дела и очередную поэму Пушкина. Порой генерал ловил заинтересованные взгляды императора на себе, но внимания не обращал, поскольку это, скорее, царская привычка, так на него смотреть. К особенностям Николая Павловича ещё можно отнести пристрастие к тактильности. Дотронуться рукой до кисти или аккуратно сжать плечо являются обыкновенным поведением в отношении к Бенкендорфу.       «А что, если…? Нет!» – Александр встряхивает головой и принимает сидячее положение. Ставя локти на колени, он прячет лицо в ладонях, массируя пальцами лоб и переносицу в надежде, что эти действия помогут навести порядок в голове, которая разрывается от любого упоминания императора.       Разумеется, у Бенкендорфа есть своя особенная симпатия к Романову, но исключительно как к правителю, да и таких мелочей, как прикосновения и любопытный взор, недостаточно для проявления сильных, плотских чувств. Ну, и почему ему продолжает всё это сниться? Мало этого, иногда он, пробуждаясь утром, помнит каждый поцелуй, оставленный на его шее и груди, и каждый собственный томный вздох в ответ на это.       Граф обречённо стонет в ладони и больше склоняется вниз, не выдерживая давления своих мыслей. Нет, он определённо сходит с ума.       Отсутствие свежего воздуха в комнате начинает душить, и Бенкендорф вяло поднимается с кровати, чтобы открыть окно. Распахнув створки настежь и впуская в помещение ночной буйный ветер, он упирается руками в подоконник и прикрывает глаза, склоняя голову. Тело, окутанное прохладой, дрожит, распространяя по коже волну мурашек, зато разум постепенно встаёт на место, обретая ясность и трезвость.       Александр равномерно и глубоко дышит, что, на удивление, быстро помогает, и успокаивающе шепчет себе под нос:       – Это всего лишь сон, не более…       Стены дворца и постоянное нахождение подле императора просто надавили на его сознание, вынудив родить непристойные и даже пугающие мысли. Работы тоже прибавилось в последнее время, вот он и от усталости видит во снах чёрт пойми что.       Окончательно придя в себя, генерал только усмехается своей глупости и наивности. Он и Николай Павлович? Два военных деятеля, имеющих семью и детей? Звучит действительно как злая шутка, и так нелепо, что граф в неё поверил на мгновение.       Бенкендорф оборачивается, намереваясь вернуться в постель, но вдруг замечает рядом с ней шейный платок и хмурит брови. Он вроде бы в аккуратном, сложенном виде повесил его поверх мундира... Взгляд тут же устремляется на стул, что служит в данный момент прекрасной вешалкой всем генеральским одеждам.       Пусто. Стало быть, порыв ветра увлёк его за собой. Бенкендорф вздыхает. Ох, как же он успел накрутить себя за эти несколько секунд…       Александр поднимает платок и решает спрятать его во внутренний карман мундира во избежание очередных навязчивых дум. Он просовывает руку меж слоями тканей, и его сердце пропускает удар.       В кармане уже лежит шарф.